Я прихожу домой, падаю на кровать и смотрю в потолок. Я закрываю глаза, и передо мной снова он. Я представляю, как он входит в мою комнату, как наклоняется надо мной, как целует меня. Я чувствую его руки на своей коже, его дыхание на своей коже. А его низкий, хриплый голос шепчет: «Я хочу тебя, малышка. Я всегда буду хотеть тебя». И я таю в его объятиях, забывая о Лене, о Кирилле, о работе.

Но когда открываю глаза, понимаю, что я одна. Я не знаю, как поступать, когда сердце кричит о нём, а мозг велит держаться от него подальше. Глеб Сергеевич — моя слабость. А я ненавижу быть слабой. Но не могу перестать его хотеть.

Субботнее утро встречает меня серым, промозглым небом. Дождь барабанит по стеклу, и я лежу в кровати, глядя на этот бесконечный поток воды, и думаю о своём персональном мучителе. О том, как он вчера смотрел на меня. О том, как он сказал, что Лена ничего для него не значит. О том, как я убежала, оставив Глеба Сергеевича в коридоре, и как потом не спала до трёх ночи, прокручивая в голове каждое слово. Я перебирала фразы босса, искала в них подвох, но не находила. И это пугало меня сильнее, чем если бы он откровенно лгал.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на телефон, который лежит на тумбочке. Экран тёмный, но я знаю, что если я напишу ему, он ответит. Я знаю это. Но я не стану, ведь тогда это будет чистосердечное признание, что я не могу без него. А я не хочу этого признавать.

Телефон звонит в десять. Я вижу имя на экране — мама. Вздыхаю и принимаю звонок.

— Алис, ты сегодня приедешь? — её голос бодрый, как всегда по утрам. — Я соскучилась. Давно не виделись.

— Я приеду, мам, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Часа через два.

— Хорошо, — она делает паузу. — Ты как там? На работе всё нормально?

— Всё нормально, — отвечаю я слишком быстро, и сама это чувствую.

— Алиса, ты врёшь, — голос становится настороженным. — Я знаю твой голос. Что-то случилось?

— Ничего не случилось, мам. Я просто устала. Много работы.

— Ладно, приезжай, расскажешь, — она вздыхает. — Я приготовлю твои любимые пирожки.

— Спасибо, мам.

Я кладу трубку и смотрю в потолок. Я не знаю, как я буду сидеть на кухне и делать вид, что всё хорошо, когда внутри меня всё горит. Закрываю глаза и представляю, как буду пить чай и улыбаться, а в голове будут его руки, его губы, его голос, и я не знаю, смогу ли я скрыть это.

Я встаю, иду в душ, долго стою под горячей водой, пытаясь смыть с себя ночную тревогу. Затем выбираю одежду — простые джинсы, свободный свитер, удобные ботинки. Ничего вызывающего. Я хочу быть незаметной, раствориться в сером дне.

Выхожу из дома. Дождь уже почти прекратился, только мелкая морось висит в воздухе, оседая на лице холодными каплями. Я иду к метро, смотрю на прохожих — они спешат, прячутся под зонтами, не смотрят друг на друга. Мне кажется, что я тоже иду в толпе, но я одна. Совсем одна со своими мыслями.

В метро я сажусь в вагон, смотрю в тёмное окно и вижу своё отражение. Уставшее лицо, круги под глазами, растрёпанный пучок. Я не узнаю себя. Та Алиса, которая год назад шла на свидание с Кириллом, была другой — уверенной, счастливой, наивной. А сейчас я смотрю в глаза незнакомке, которая влюблена в отца своего бывшего, которая спит с начальником и не знает, что делать со своей жизнью.

Поезд останавливается. Я выхожу, иду по мокрым улицам к маминому дому — старой пятиэтажке на окраине, где я выросла. Здесь всё знакомо до мелочей: облупившаяся краска на скамейках, старые тополя, которые помнят моё детство, огромные лужи перед подъездом и запах мокрого асфальта. Я звоню в домофон, захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж. Мама открывает дверь до того, как я успеваю постучать.

— Алиса! — она обнимает меня, и я вдыхаю знакомый запах ванили и домашнего тепла. Её руки такие тёплые, такие родные. Я чувствую, как в горле встаёт ком. — Заходи, заходи, я как раз чайник поставила.

Я захожу в квартиру. Здесь всё по-прежнему: старый сервант, фотографии на стенах, мои рисунки, которые я рисовала в школе. На кухне пахнет пирожками. Они лежат на блюде, румяные, аппетитные, и от них поднимается пар. Я сажусь на свой стул — тот самый, где я сидела с детства, читая книжки или делая уроки, — и смотрю, как мама разливает чай по чашкам. Её движения привычные, отточенные годами. Она ставит передо мной чашку с мятным чаем — она помнит, что я люблю — и садится напротив.

— Ну, рассказывай, — она смотрит на меня с ожиданием. — Как там твоя работа? Ты говорила, у тебя какой-то большой проект.

— Да, — говорю я, беря пирожок. — Федеральная сеть. Много расчётов, цифр. Но интересно.

— И начальник нормальный? — она улыбается. — Ты говорила, он такой строгий, всё время тебя гоняет.

Я замираю. В голове сразу всплывает его лицо с наглой ухмылкой, когда он называет меня «малышка». Я чувствую, как кровь приливает к щекам.

— Нормальный, — выдавливаю я, стараясь не смотреть на мать.

— Алиса, — она наклоняется и всматривается в моё лицо. — Я же вижу, когда ты врёшь. Что-то в тебе изменилось… Твои глаза. Они блестят так, как будто ты влюблена.

Я краснею. Это предательское тепло разливается по щекам, и я не могу его остановить. Пирожок застревает в горле, я запиваю его чаем, но жар не уходит.

— Мам, перестань, — отворачиваюсь к окну, смотрю на капли дождя, стекающие по стеклу.

— Алиса, я твоя мать, — она кладёт руку на мою, и я чувствую её тепло, которое проникает сквозь кожу. — Я чувствую, когда у тебя что-то на душе. Расскажи мне. Я хочу помочь.

Я смотрю на её руку — такую родную, уже с появившимися морщинками. И внутри меня что-то ломается. Я хочу сказать ей правду, выложить всё как есть, чтобы она поняла, чтобы сказала, что делать. Но я не могу. Я не знаю, как сказать ей, что я сплю с мужчиной вдвое старше меня, который к тому же мой начальник и отец моего бывшего.

— Мам, у меня на работе есть один человек, — начинаю я осторожно, отводя взгляд. — Мы... у нас сложные отношения.

— В каком смысле?

— Он начальник, — говорю я, и голос срывается на шёпот. — Он старше. Намного. И я не знаю, что делать.

Мать смотрит на меня внимательно, и я вижу, как её лицо меняется. Глаза сужаются, губы сжимаются в тонкую линию. Она кладёт пирожок обратно на блюдо и откидывается на спинку стула.

— Ты с ним...? — она не договаривает.

Я молчу. Молчание длится несколько секунд, и я чувствую, как оно давит на меня, как стены кухни начинают сдвигаться.

— Алиса, — голос матери становится строгим, почти жёстким. — Ты должна быть осторожна. Такие отношения редко заканчиваются хорошо. Ты же ещё молодая, тебе нужен кто-то твоего возраста, кто будет с тобой на равных, кто сможет дать тебе будущее.

— Мам, я всё понимаю, — говорю я раздражённо, сжимая чашку так, что пальцы белеют. — Но я не могу просто... я не могу отключить чувства.

— Какие чувства? — она покачивает головой, и в её голосе слышится отчаяние. — Ты же говорила, что он старше. Насколько старше?

Я молчу, глядя в стол. Древесина старая, потёртая, с царапинами от моей детской ложки.

— Насколько, Алиса?

— На двадцать лет, — выдыхаю я так тихо, что почти не слышу себя.

Она открывает рот и закрывает. Её лицо бледнеет, руки опускаются на стол.

— Алиса, ты с ума сошла? — её голос срывается на крик. — Он годится тебе в отцы! Ты понимаешь? В отцы! Он может быть моим ровесником!

— Мам, перестань...

— Нет, ты послушай, — она встаёт, отодвигает стул так, что он скрипит по линолеуму, и начинает ходить по кухне. Её шаги резкие, нервные. — Я не для того тебя растила, чтобы ты связалась с каким-то стариком! Ты же умная девочка, с красным дипломом! Ты должна думать о будущем, о семье, о детях, а не...

— Мам! — я тоже встаю, и стул падает позади меня, но я не поднимаю его. — Ты даже не знаешь его! Ты не знаешь, какой он! Ты не знаешь, что он делает для меня!