— И вообще, ты слишком долго возишься. Я просил кофе десять минут назад.

— Ему нужна определенная температура воды, и подавать его надо…

Он приподнимает бровь. Смотрит на меня с той насмешливой улыбкой, которая стала моей ежедневной порцией унижения.

— Ой, какая молодец. — Он растягивает слова. — Делает кофе как бариста. Но на работе надо заниматься делом, а не стоять с подносом. Иди отсюда. И кофе переделай. Он остыл.

Я краснею. Не вижу себя, но знаю это, потому что мои щёки горят. Чтобы не сморозить какую-нибудь глупость, я быстро беру поднос, разворачиваюсь и иду к двери. Не скажу же я, что кофе остыл, потому что босс и его партнер просто игнорировали мое присутствие? И в этот момент… моя левая туфля зацепляется за ножку стула, стоящего у входа. Я спотыкаюсь, поднос летит вверх, чашки падают, и кофе летит на стол. Прямо на бумаги. Те самые документы, которые босс только что обсуждал с партнёром.

Тишина. Глеб смотрит на расплывающиеся коричневые пятна на белых листах. Партнёр открывает рот и закрывает его. Я стою, глядя на то, что натворила, и внутри меня всё обрывается.

— Ты… — начинает Глеб Сергеевич, и его голос больше похож на рык. — Ты чёртова…

Он встаёт из-за стола и направляется ко мне. Я отступаю на шаг, но босс подходит ко мне вплотную, так что я вижу его расширенные зрачки и сжатую челюсть.

— Ты бесполезная толстуха! — рявкает он так громко, что партнёр вздрагивает. — Ни на что не годна! Ты вообще хоть что-то умеешь, кроме как стоять и мешать?

Он не бьёт меня, но я чувствую, как его слова оставляют на мне синяки. В груди поднимается волна, которую я не могу сдержать. Я смотрю ему прямо в глаза, и внутри меня лопается какая-то плотина.

— А что во мне не так? — кричу я. — Что во мне не так, Глеб Сергеевич?! Я умнее вас всех здесь! Всех, кто сидит в этом офисе! Я считаю лучше ваших аналитиков, я печатаю быстрее вашей секретарши, я делаю кофе, который вы сами хвалите! Но вам плевать, потому что я не худая! Потому что я не модель! Потому что я не Лена!

Я замолкаю. В кабинете слышно только моё дыхание. Босс смотрит на меня с таким удивлением, какого я не видела на его лице никогда раньше. Он открывает рот, закрывает, потом открывает снова. Его бизнес-партнёр откашливается и начинает собирать со стола мокрые бумаги, но я не смотрю на него.

Я выхожу из кабинета, прохожу мимо Лены, не видя её, не слыша её голоса, хотя она точно что-то говорит мне вслед. Я иду по коридору, потом сворачиваю в туалет, но там занято, и я бегу дальше — в конец коридора, где есть маленькая подсобка для хранения канцелярии. Я дёргаю ручку, залетаю внутрь, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной.

И только здесь я позволяю себе разреветься.

Слёзы текут сами, я не могу их остановить. Я рыдаю в голос, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. В подсобке пахнет картоном и пылью, на полках лежат папки и коробки с ручками. Пол холодный, но я все равно на него сажусь. Обхватываю колени руками и качаюсь вперёд-назад, как делала в детстве, когда было страшно.

Я не знаю, сколько проходит времени. Минуты? Часы? Я слышу, как за дверью кто-то проходит, но никто не пытается войти. Я вытираю лицо рукавом и достаю из кармана кошелёк, открываю его и высыпаю мелочь на пол. Монетки звенят, разлетаются по линолеуму. Десять, двадцать, тридцать рублей. Тридцать восемь, сорок два. Потом в кармашке нахожу две купюры по сто рублей. Итого — двести сорок два. На проезд в метро и на хлеб. У меня нет больше денег до зарплаты, а до неё ещё неделя.

Я сижу на полу, считаю мелочь, снова плачу и не слышу, как открывается дверь.

— Алиса.

Я поднимаю голову. В дверном проёме стоит Глеб Сергеевич. Без пиджака, в одной рубашке. Он выглядит уставшим, даже немного растерянным. Я отворачиваюсь, снова вытираю мокрое лицо рукавом.

— Уйдите, — говорю я. — Пожалуйста.

Вопреки моей просьбе, босс заходит внутрь, закрывает за собой дверь и садится на корточки рядом со мной. Я чувствую его близость, его тепло, и это делает мне ещё больнее. Я не смотрю на него.

— Малышка, — говорит он тихо, и в его голосе нет привычной издевательской нотки. Он звучит нормально, даже как-то… заботливо?

— Не называйте меня так, — шепчу я. — Я вам не малышка.

— Это мне решать, — усмехается он и смотрит на мои разбросанные по полу монетки. — Что это?

— Мелочь, — говорю я. — На проезд.

Он молчит. Я вижу краем глаза, как его рука тянется к карману брюк, но он вдруг останавливается.

— Может, тебя подвезти?

У меня перехватывает дыхание.

— Нет, Глеб Сергеевич, спасибо, но это лишнее.

— Почему же?

— О нас могут подумать что-то не то, — смущенно выдавливаю я. — Тем более Лена…

Босс тяжело вздыхает и отмахивается.

— Ладно. Тогда бери себя в руки и собирайся. Завтра я жду от тебя новый отчёт.

Я не успеваю ответить. Босс поднимается, и его рука на секунду задерживается на дверной ручке.

— Чтобы я больше не видел твоих слёз. Если хочешь плакать — делай это дома.

— Обычно я этого не делаю.

Он поворачивается и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах — странное выражение, которое я не до конца понимаю.

— Отлично. А теперь вставай и иди домой.

Он выходит, закрывая дверь. Я остаюсь сидеть на полу. Вокруг монетки, карман словно прожигает чужая купюра. Я смотрю на дверь, и в груди у меня всё ещё полно боли, но к ней примешивается что-то ещё. Что-то похожее на удивление. Он не выгнал меня. Перестал кричать. Даже… поддержал?

Я выхожу из подсобки и иду в отдел, где стоит моя сумка. Весь офис уже в курсе моей ошибки (а может, и моей истерики) — я вижу, как коллеги перешёптываются и косятся на меня. Но я не обращаю внимания. Я беру сумку, иду мимо Лены, которая смотрит на меня с торжеством, и направляюсь к лифту. Когда двери закрываются, я смотрю на своё отражение в зеркальной стене. Глаза красные, нос распухший. Я выгляжу жалко. Неудивительно.

Я выхожу на улицу. Вечер уже опускается на город, фонари зажигаются, где-то вдалеке гудит стройка. Я иду к метро, засовываю руку в карман и вдруг обнаруживаю там купюру. Достаю ее. Тысяча?! Еще утром у меня точно ее не было. Я хожу в этой куртке каждый день. Не могла же я ее не заметить?

А что, если Глеб Сергеевич ее туда положил?

Не знаю, как это воспринимать: как плату за молчание, проявление жалости или просто секундную прихоть. Но, скорее всего, это ничего не изменит, и завтра на работе я снова стану “малышкой”, которую босс по поводу и без засыпает поручениями.

Я вхожу в метро, прикладываю карту, прохожу через турникет. В вагоне пусто, я сажусь в угол и закрываю глаза. Поезд трогается, и я думаю о том, что впервые за долгие дни не чувствую себя униженной, хотя именно сегодня я по-настоящему допустила ошибку. Внутри лишь смертельная усталость.

Я вспоминаю лицо Глеба Сергеевича во время моей пламенной речи. Он был удивлён. Видимо, не ожидал от меня такого. Может быть, я впервые увидела его настоящим — не боссом, не циником, а просто человеком.

Поезд останавливается, я выхожу на своей станции. Выхожу на улицу, идёт мелкий дождь, но я не раскрываю зонт. Я просто иду, и капли холода касаются моего лица, смывая остатки слёз.

В офисе сегодня тихо. Обычно здесь всегда звонят телефоны, стучат клавиатуры, кто-то громко обсуждает отчёты. Но сегодня какая-то странная тишина, будто все затаили дыхание. Я сижу за своим столом и свожу таблицы, которые Глеб Сергеевич скинул утром. Неделя почти прошла, и я привыкла к тому, что каждое утро меня ждёт новое задание, но сегодня его нет.

Я наклоняюсь к монитору, чтобы разобрать мелкий шрифт, когда слышу голос Андрея. Он подходит к моему столу и садится на край, как всегда, без приглашения.

— Ты слышала? — спрашивает он.

— Что? — я не поднимаю глаз от экрана.

— Лена сломала ногу. Вчера вечером. Поскользнулась в каком-то ресторане, каблук сломался, и она упала. Гипс, костыли, минимум на месяц.