— А какой он? — она останавливается и смотрит на меня в упор. — Расскажи мне. Какой он, этот твой начальник? Он женат? Есть дети? Он хотя бы свободен?

— Он разведён, — говорю я, и голос падает. — Давно. — я делаю паузу, и слова вылетают из меня, — У него есть сын.

— Сын, — она хватается за голову, проводит руками по волосам. — Алиса, ты понимаешь, что у него есть сын? Который, наверное, твой ровесник? Который может узнать о вас?

Я не отвечаю. Я смотрю в пол, на трещину в линолеуме, которую мы с ней заклеивали скотчем два года назад.

— И что, — мать продолжает, — ты хочешь стать мачехой для своего ровесника? Ты хочешь, чтобы твоя мать была одного возраста с твоим мужем? А если он старше меня, то что тогда?

— Мам, хватит! — я поднимаю голову и смотрю на неё. — Я не думала об этом, хорошо? Я просто... я просто чувствую. Я не могу это контролировать.

Она подходит ко мне, кладёт руки на мои плечи.

— Алиса, девочка моя, — её голос становится мягче, но в нём всё ещё слышна тревога. — Ты должна быть сильной. Ты не должна позволять ему пользоваться тобой. Ты же не знаешь, что у него на уме.

— А если он не пользуется? — я поднимаю голову и смотрю ей в глаза.

— Тогда пусть он докажет это, — мать смотрит на меня твёрдо. — Пусть он придёт и скажет мне в глаза, что у него серьёзные намерения. А не просто... — она делает паузу, подбирая слово, — не просто имеет с ней дела в офисе.

Я отвожу взгляд. Слёзы подступают к горлу, и я сглатываю их.

— Я не хочу об этом больше говорить, — говорю я, вытирая глаза рукавом.

— Хорошо, — мама вздыхает, и я вижу, как усталость проступает на её лице. — Давай есть пирожки. Они остынут.

Я сажусь обратно. Беру пирожок, надкусываю. Вкус детства — сладкий, уютный, с корицей. Но внутри меня пустота. Я не могу перестать думать о Глебе. О наших отношениях. Я не понимаю, кто я для него и что нас ждет. Есть ли у нас с ним будущее? Хотя о каком будущем можно размышлять, если у нас нет и настоящего?

Телефон вибрирует в кармане джинсов. Я вздрагиваю, откладываю пирожок, вытираю руки о салфетку и достаю его. Экран светится именем, которое заставляет моё сердце пропустить удар. Глеб.

— Прости, мам, мне нужно ответить.

Я поднимаюсь с места и выхожу в коридор, чтобы она не слышала.

— Привет, — говорю я, прижимая трубку к уху, и голос дрожит.

— Привет, — его голос звучит низко, по-деловому, но я слышу в нём что-то другое — тревогу или напряжение. — Ты дома?

— Нет, у мамы.

— Ясно, — пауза. Глеб что-то печатает в телефоне, я слышу клацанье. — Мне нужно, чтобы ты приехала в офис. Проблемы с документами по федеральной сети. Я хочу разобраться с этим сегодня, не тянуть до понедельника.

— Я не могу, — говорю я, оглядываясь на дверь кухни. — Я с мамой. Мы не виделись давно.

— Тогда я заеду за тобой, — говорит босс спокойно, но в его голосе появляются стальные нотки. — Через час. Я знаю, где живёт твоя мама, адрес есть в личном деле.

— Глеб, не надо, — шепчу я, чувствуя, как сердце начинает колотиться. — Она не должна увидеть тебя, она только что узнала о нас, и она в шоке.

— Тем более я должен познакомиться с ней.

Он отключается. Я смотрю на телефон и чувствую, как земля уходит из-под ног. Он приедет. Он увидит мою маму. Он скажет ей всё. Или она скажет ему. Я не знаю, что делать.

Я захожу на кухню. Мать сидит за столом, пьёт чай, и смотрит на меня выжидающе.

— Кто звонил? — спрашивает она.

— Начальник, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трясётся. — У меня проблемы с работой. Ему нужно, чтобы я приехала.

— Он всех сотрудников вызывает в свой выходной день? Или только тех, с которыми у него особые отношения?

— Мам, это просто работа...

— Ну давай посмотрим на твоего начальника, — пожимает она плечами, и в этом жесте я чувствую стальную решимость.

— Мам, не надо, — прошу я. — Это неудобно. Ты будешь выяснять с ним отношения, а я хочу просто разобраться с документами.

— Мне неудобно, что моя дочь встречается с мужчиной, который старше меня, — говорит она резко и встаёт, поправляя фартук. — Я хочу знать, с кем она имеет дело. Я хочу посмотреть ему в глаза.

— Мам, пожалуйста, — я чувствую, как слёзы снова подступают. — Я сама разберусь.

— Алиса, я не отступлю, — она берёт мою руку, и в её голосе появляется такая же сталь, как у него. — Я твоя мать. Я имею право знать.

Я не спорю. Я сажусь и пытаюсь доесть пирожок, но он застревает в горле. Я пью чай, смотрю на стрелки часов, которые ползут невыносимо медленно. Каждая минута кажется вечностью.

Через час я слышу сигнал машины у подъезда. Я подхожу к окну и вижу его — чёрный внедорожник стоит у тротуара, двигатель работает. Он выходит из машины, поднимает голову, смотрит на окна. На нём джинсы, чёрная кожаная куртка и ботинки — не по-деловому, а почти по-спортивному. Он выглядит другим. Моложе, опаснее. Я замечаю, как он поправляет воротник куртки, и этот жест кажется мне почти нервным. Он волнуется? Глеб Сергеевич, который никогда не теряет самообладания, волнуется перед встречей с моей матерью?

— Он приехал, — говорю я, и голос срывается.

— Я провожу тебя, — мать поднимается и снимает фартук.

— Мам, пожалуйста...

— Алиса, я сказала. Я не отступлю.

Мы спускаемся. Я открываю дверь подъезда и выхожу на улицу. Он уже стоит у машины, опираясь на дверцу, и когда он видит меня с матерью, его лицо меняется — на долю секунды я вижу удивление, но он быстро берёт себя в руки, выпрямляется и делает шаг вперёд.

— Здравствуйте, — говорит он, обращаясь к матери, и протягивает руку. — Вы мама Алисы? Я Глеб.

— Да, — мать не берёт его руку, просто смотрит на него, и в её взгляде я вижу холодную оценку. Она окидывает его с головы до ног, изучает каждую деталь — куртку, ботинки, седину на висках, морщины у глаз. — Так вот вы какой, значит. А я уж думала, что вы старый и страшный, как я себе представляла.

— Мам! — я дёргаю её за рукав.

— Алиса, молчи, — она не сводит глаз с Глеба. — Вы знаете, что я думаю о таких отношениях, Глеб? Вы старше моей дочери вдвое. Это неправильно.

— Я знаю, — спокойно отвечает он, и я вижу, как его челюсть сжимается. — Я знаю, что вы думаете. Но я не обижу вашу дочь.

— Не обидите? — мать усмехается, но в её усмешке я слышу дрожь. — И что вы собираетесь с ней делать дальше? Жениться? Или просто развлекаетесь, пока она молодая и наивная? А потом что? Бросите, когда она отдаст вам сердце и лучшие свои годы!?

— Мама, прекрати! — я чувствую, как земля уходит из-под ног, как всё внутри переворачивается.

— Я хочу знать, — мать продолжает наступать, её голос становится громче, — какие у вас намерения, Глеб? Вы собираетесь жениться на ней? Или просто пользуетесь её чувствами, пока она верит вашим обещаниям?

— Мама! — я выкрикиваю это так громко, что она замолкает. Тишина повисает в воздухе, и я чувствую, как слёзы текут по моим щекам, смешиваясь с дождём. — Мам, я не буду это обсуждать при тебе. Это моя жизнь. И я сама в ней разберусь. Если я ошибаюсь — это моя ошибка. Но я не хочу, чтобы ты говорила с ним так.

Я поворачиваюсь к Глебу. Он стоит неподвижно, но я вижу, как его кулаки сжаты.

— Я больше не могу, — шепчу я. — Мне нужно уехать.

Я разворачиваюсь и иду к машине. Открываю заднюю дверь, сажусь внутрь и захлопываю её за собой. Я смотрю на мать, которая стоит на тротуаре, и вижу, как она качает головой, как её лицо становится бледным, как она прижимает руку к груди. Она хотела как лучше. Я знаю это. Но она не понимает.

Глеб подходит к ней. Я вижу, как он что-то говорит, и её лицо меняется. Он протягивает руку, касается её плеча, и она не отстраняется. Я не слышу, что он говорит, но я вижу, как она кивает, как её плечи опускаются. Через минуту Глеб садится за руль и поворачивается ко мне.

— Поехали, — говорит он, выруливая со двора. — Нам нужно поговорить.