Он горько усмехнулся.

Я подошел к женщине. Она вздрогнула, когда я приблизился.

— Все, — сказал я как можно мягче. — Всё кончилось.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее взгляд скользнул по телам, потом остановился на мне.

— Они… они убили моего мужа. И остальных, — прошептала она. — Тех, кто был здесь раньше. А меня… оставили.

Ясно. Рабыня. Стандартный набор для таких ублюдков.

— Что теперь будете делать? — спросил Максим, подходя к нам.

Женщина пожала плечами. — Не знаю. Жизнь покажет.

Мне было плевать, куда она пойдет. Мы сделали то, что должны были. Я прошел по дому, проверяя комнаты. Пусто. Только их скудный быт и запах несвежего белья. Максим стоял посреди комнаты, осматривая результаты нашей работы. Он выглядел уставшим, но спокойным. Война сделала из него то, что не смогли сделать годы в лаборатории. Она сделала его живым. По-настоящему живым, потому что только тот, кто видел лицо смерти, начинает ценить жизнь. Я был доволен. С этим парнем можно идти до конца. Он не подведет. Он понял главное правило этого мира: если хочешь жить, убей первым.Я вышел на улицу. Свежий, воздух ударил в лицо, прочищая легкие от пороховой гари.

— Нужно проверить их запасы, — сказал я Максиму, который вышел следом. — В первую очередь — топливо. Генератор работает, значит, солярка у них была. Нам нужно заправиться. Но сначала заряжаем магазины.

Максим кивнул. Он выглядел уставшим, но собранным. Его шансы выжить возросли.

***

Мы зачистили дом. Проверили каждый угол, каждый сарай. Пусто. Кроме нас, женщины и восьми остывающих тел, здесь не было ни души. Воздух все еще пах порохом. Максим молча, почти механически, заряжал магазины для своего карабина и пистолета. Его движения были точными, но в глазах стояла пустота. Он смотрел сквозь предметы, сквозь меня, сквозь этот проклятый мир. Профессор не просто умер — он сгорел в огне этой перестрелки, и на его месте появился кто-то другой. Кто-то, кого я еще не знал, но на кого, кажется, можно было положиться.

— Все, — сказал я, захлопнув капот одного из их пикапов. — Сухо. Как в пустыне.

Максим кивнул, не отрываясь от своего занятия.

Я обошел их старую цистерну для солярки, постучал по ней костяшками пальцев. Глухой, пустой звук. Ни капли. Эти ублюдки жили на последнем издыхании, и мы стали их последней надеждой на выживание. Надеждой, которая их и прикончила. Справедливо.

— Джинн, отчет по топливу, — бросил я, подходя к нашему 'Хамви'. Планшет лежал на сиденье, его экран тускло светился.

— Анализирую, — отозвался бесстрастный голос. — С учетом текущего запаса в баке и двух канистр, наш суммарный запас дизельного топлива составляет примерно сто литров. Этого недостаточно для достижения Порт-Харди. Вероятность успешного завершения маршрута — менее шести процентов.

— Сколько до госпиталя? — спросил Максим. Его голос был хриплым.

— Расстояние до пограничного госпиталя составляет триста восемьдесят километров. При среднем расходе двадцать литров на сто километров, нам потребуется семьдесят шесть литров. Профицит– двадцать четыре литра. Вероятность добраться до точки назначения –девяносто семь процентов, если не будет непредвиденных остановок или объездов.

Я посмотрел на Максима. Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах больше не было растерянности. Только усталость.

— Значит, возвращаемся, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да. Заберем Диану, заправим наш грузовик под завязку и поедем все вместе. Колонной. Так будет правильно, — подтвердил я. — И безопаснее. У нас нет права на ошибку.

Мы молча перелили остатки топлива из канистр в бак 'Хамви'. Каждая капля была на вес золота. Женщина, все еще сидевшая на крыльце, наблюдала за нами. Она больше не плакала. Просто смотрела. Когда мы закончили, Максим подошел к ней. Он достал из рюкзака пакет MRE. Положил рядом с ней на ступеньки.

— Здесь есть немного еды и воды. Вам хватит на пару дней, — тихо сказал он. — А дальше… решайте сами. Можете остаться здесь. Можете уйти.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Спасибо, — прошептала она.

Я не стал ничего говорить. Мы сели в машину и тронулись. В зеркале заднего вида я видел, как одинокая фигура на крыльце медленно превращается в точку, а потом и вовсе исчезает. Еще одна история, оборванная на полуслове.

Дорога назад всегда кажется короче. Но не в этот раз. Мы ехали в гнетущей тишине, нарушаемой только ревом дизельного двигателя. Лес по обе стороны дороги стоял стеной, безмолвный и равнодушный. Максим смотрел в окно, и я не знал, о чем он думает. О тех, кого убил? О том, что ему пришлось сделать? Или о том, что еще предстоит?

— Ты как? — спросил я, нарушив молчание. Не выдержал.

Он медленно повернул голову.

— Нормально, — ответил он. — Я просто понял. По-настоящему. То, что ты мне всегда говорил.

— И что же?

— Что в этом мире нет места для сомнений. Либо ты, либо тебя. Третьего не дано. И все эти разговоры про гуманизм… они хороши, когда ты сидишь в тепле и безопасности. А когда на тебя смотрят восемь пар голодных глаз, все становится гораздо проще. Они сделали свой выбор. Я — свой.

Он сказал это так спокойно, так буднично, что у меня по спине пробежал холодок. Этот парень менялся на глазах. И я не был уверен, что мне нравятся эти перемены. Но я точно знал — они помогут нам выжить.

Мы проехали уже большую часть пути. Джинн время от времени докладывал, что все чисто, никаких угроз в радиусе десяти километров. Я немного расслабился, позволил себе откинуться на спинку сиденья. И в этот самый момент раздался жуткий скрежет. Металлический, визжащий. Машину дернуло так, что я едва не приложился лбом о лобовое стекло. Двигатель взвыл, обороты подскочили до предела, но тяга пропала. 'Хамви' прокатился по инерции еще метров сто и замер посреди лесной дороги.

Тишина.

— Какого черта? — прохрипел я, пытаясь снова завести мотор. Стартер крутил, двигатель ревел, но машина не двигалась с места. Ни вперед, ни назад. — Коробка. Твою мать, коробка!

Я выскочил наружу, заглянул под днище. Из-под раздаточной коробки на землю тонкой струйкой текло масло. Темное, почти черное. Приехали. Это конец. Эту махину в полевых условиях не починить. Нужен подъемник, инструменты, запчасти. Ничего из этого у нас не было.

Максим тоже вышел, молча посмотрел на лужу масла, потом на меня.

— Все плохо? — спросил он, хотя и так все понимал.

— Это не плохо. Это финиш, — зло сплюнул я. — Коробку заклинило намертво. Можешь считать, что у нас больше нет машины.

Он не стал паниковать. Просто подошел к задней двери, открыл ее и достал свой рюкзак. Его спокойствие действовало на нервы. Но в то же время оно как-то отрезвляло. Не время для истерик. Время принимать решения.

— Джинн, — его голос был ровным. — Дистанция до госпиталя.

–Только приблизительно, — отозвался планшет из кабины. — Прямое расстояние до цели — пятьдесят один километр. По дороге — около шестидесяти. Расчетное время пешего перехода с учетом рельефа и вашего текущего физического состояния — двое суток.

Двое суток.

Шестьдесят километров через канадскую глушь. Без машины, с ограниченным запасом провизии. Отличная перспектива. Я выругался. Громко и грязно.

— Собираемся, — сказал я, когда закончил. — Берем оружие, боеприпасы, спальники, воду, еду на два дня. Джинна, аптечку. Все остальное бросаем здесь. Идем налегке. Двигаться будем быстро. Ночевка в лесу. Вопросы есть?

Максим посмотрел на меня, потом на мертвый 'Хамви', ставший бесполезной грудой металла посреди дороги.

— Нет, — он закинул рюкзак на плечи и проверил карабин. — Вопросов нет. Всё своё ношу с собой. Пошли.

Мы оставили машину стоять посреди дороги, как памятник нашей неудаче. Последний раз я оглянулся на нее. Хорошая была тачка. Жаль. Но железо — это просто железо. Главное, что мы были живы. Пока что. Мы шагнули с дороги в лес, и деревья тут же сомкнулись за нашими спинами, отрезая нас от прошлого. Впереди были шестьдесят километров неизвестности. И мы пошли им навстречу.