Максим, не выдержав давящего молчания, вынул из рюкзака планшет. Джинна. Его пальцы прошлись по сенсорной панели планшета.

— Майор, — сказал Максим. — То, что вы видите сейчас в моих руках — это секретная разработка АНБ, прототип. Вы не должны никому рассказывать, что видели этот гаджет.

— Конечно, директор Росс, — удивленно ответил майор. — Я и не думал, что где-то осталась работающая электроника. Даже когда мы стреляли сегодня Джавелином по снайперу, была вероятность отказа системы наведения. На базе вся электроника сдохла совсем или спятила. А у вас сначала живой дрон, теперь ещё и это.

— Я же говорил, что мы непростая группа, — пожал плечами Максим. — Так что считайте, что вам повезло, что мы здесь. — Джинн, — голос Максима был тихим, почти неуверенным, — мы уже знаем масштабы удара. Каковы прогнозы выживаемости? Хочу увидеть картину в целом. Реальную, без прикрас. — Максим искал спасения от гнетущей реальности в цифрах, в холодной логике ИИ. Он часто искал ответы в данных, в алгоритмах, словно надеясь, что истина, представленная в виде сухих цифр, окажется менее болезненной.

— Запрос принят, сэр, — ответил Джинн на английском. Всё же жестянка была сообразительной и понимала контекст, его голос звучал ровно, как всегда, без тени эмоций. — Модель сформирована. Для корректного анализа необходимо разделить население на две основные категории. Поражённые — это девяносто восемь процентов населения, подвергшиеся когнитивному удару. Здоровые — оставшиеся два процента людей, сохранивших свои когнитивные функции. Обе категории сталкиваются с уникальными, но одинаково смертельными рисками.

Я усмехнулся. Жестянка объясняла, а мы слушали, затаив дыхание. Вот она, чисто научная работа посреди разрушенного мира. «Смертельные риски», — подумал я, — «да, эти риски ощущаются каждым днём».

— Риски для поражённых включают ДТП, пожары, прямые конфликты, полную неспособность к самообслуживанию, — продолжал Джинн. — Здоровые сталкиваются с нехваткой ресурсов, отсутствием медицинской помощи, конфронтациями с поражёнными и суровыми климатическими условиями. Их смертность тоже будет значительной.

Максим кивнул, его взгляд стал задумчивым. Он прикусил губу, его обычная интеллектуальная сосредоточенность сменилась чем-то более личным, трагическим. Он видел за этими словами лица тех, кого мы встречали на своём пути. «Тихие колонны», «Повторители», «Зависшие»… Все они были обречены.

— Начнём с поражённых, — сказал Джинн. — Первая неделя: девяносто процентов погибают из-за ДТП, пожаров, конфликтов и отсутствия базовых навыков выживания.

— Девяносто процентов, — прошептал Максим, его голос был едва слышен. — За неделю. Это… невообразимо. Я видел это. Видел, как они просто… останавливались. Как забывали дышать. Или идти.

Я посмотрел на Дэвиса. Майор тоже слушал, хотя и делал вид, будто не обращает внимания. Его сигарета тлела в пальцах, он смотрел в пустоту, видимо, вспоминая свои ужасы. Эти цифры, девяносто процентов, были не просто числом, а сотнями миллионов загубленных жизней.

— За первый месяц, — продолжил ИИ, — из оставшихся десяти процентов выживает половина. Это те, кто способен к примитивной самоорганизации или находится под внешним влиянием. Их уровень когнитивного повреждения позволяет реагировать на простые стимулы.

— То есть, пять процентов от двух процентов, — пробормотал я. — Или от девяноста восьми процентов? Джинн, объясняй понятнее. Моя башка такое не переваривает. Ты же помнишь мой минус?

— Пять процентов от изначальных девяноста восьми процентов поражённых, — уточнил Джинн. — Общая цифра по отношению к изначальному населению США составляет менее пяти процентов. Эти группы, вероятно, сформируют подобие иерархий, но их выживание будет коротким, нестабильным.

— Пять процентов… — Максим покачал головой. — Это просто… массовое вымирание. И мы видели эти 'иерархии'. Стаи немых. Или группы 'Рекурсивных', строящих свои фантомные города из мусора. Они не выживут долго, Александр.

— За три месяца, — голос Джинна стал ещё более безжалостным, — из этих пяти процентов остаётся всего один процент. Основные причины смертности: голод, массовые эпидемии, отсутствие убежищ от климатических условий. Их ментальные нарушения лишают их любой долгосрочной способности к планированию.

Тишина. Майор Дэвис потушил сигарету о стену, его лицо было каменно. Даже для него, солдата, привыкшего к смертям, такая статистика звучала как приговор целому народу. Слишком много трупов, слишком много безумия.

— Через шесть месяцев, — заключил Джинн, — от девяноста восьми процентов поражённого населения остаётся две десятых процента. Это случайные индивиды, изолированные или находящиеся под контролем здоровых групп. Их число продолжит падать, пока не достигнет биологического минимума.

— Две десятых процента, — повторил я. — Считай, ноль. Это уже биологический минимум. Так и есть. Все эти безумцы, что бродят вокруг, их просто… доест мир. Или они сами себя. Грустная картина.

Максим тяжело вздохнул, сдвинув брови. Он не мог согласиться с такой безжалостной правдой, с таким хладнокровным уничтожением надежды. Для него каждый процент был человеком, каждая цифра — оборванной жизнью. Он смотрел на Джинна, словно искал в нём хоть каплю сочувствия, но ИИ был лишь бесстрастным оракулом статистики.

— А что насчёт нас? — спросил Максим, его голос был напряжённым. — Здоровые. Эти два процента. Каковы наши перспективы, Джинн? Я понимаю, что мы входим в эти два процента.

— За первую неделю, — начал Джинн, — восемьдесят процентов здоровых выживают. Их организованность и доступ к ресурсам позволяют им адаптироваться к первичным хаотическим условиям. Создаются первые опорные пункты.

— Адаптироваться… — Максим криво усмехнулся. — Ты имеешь в виду — убивать всех, кто не адаптировался? Или тех, кто адаптировался, но по-другому?

— Через месяц, — продолжил Джинн, игнорируя эмоциональный всплеск Максима, — выживают уже шестьдесят процентов здоровых. Главные причины смертности на этом этапе — конфликты между группами здоровых, сражения с крупными группами поражённых и нехватка базовых медикаментов. Многие погибают от инфекций, от ран, несовместимых с жизнью при отсутствии больниц.

Я вспомнил раны на нашем пути. Царапины и ссадины превращались в серьёзные проблемы. Я с моим израненным предплечьем был живым доказательством. Я сжал кулак, заживающий порез засаднил. «Шестьдесят процентов», — подумал я, — «даже так. И мы в эти шестьдесят процентов входим».

— Через три месяца, — сообщил Джинн, — остаётся сорок процентов здоровых. Основные потери вызваны голодом, внутренними распрями за контроль над ресурсами и территорией. Формируются устойчивые, но враждебные друг другу общины.

Максим посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос. Он видел во мне этот конфликт, это стремление к контролю, эту готовность отбирать. Я лишь пожал плечами. Это была реальность, которую я принял давным-давно. Безжалостная, дикая реальность.

— И наконец, через шесть месяцев, — подытожил Джинн, — лишь двадцать процентов здорового населения продолжают выживать. Это те, кто смог сформировать сплочённые группы с высоким уровнем самоорганизации, специализацией навыков и доступом к более-менее стабильным источникам питания и воды. Их число стабилизируется, но угрозы остаются.

— Стабилизируется, — повторил Максим, в его голосе прозвучала горечь. — То есть, мы говорим о двух процентах от изначального населения, от которых останется двадцать процентов. Это… меньше половины процента от всей страны. Вот что осталось от Америки, Рик. Кучка людей, готовых перегрызть друг другу глотки за банку тушёнки. И мой Джинн, который считает это 'стабилизацией'.

Я понимал его. Для Максима, гуманиста, это было личной трагедией. Он видел разрушение не просто инфраструктуры, а души. Но я был прагматиком. Я видел шанс. Малый, но шанс. И этот шанс был в наших руках.

— Майкл, — сказал я спокойно, — это не стабилизация. Это фильтр. Выживают сильнейшие. И мы должны быть среди них. И твой ящик, если ты забыл, не умеет радоваться. Он просто считает.