— Я привык платить долги, Борис Петрович. Считайте, что этот остался за мной.

— Лучше считайте его уплаченным. Иначе однажды я могу воспользоваться вашей привычкой.

— После сегодняшнего отказа даже интересно, чего вы попросите.

Мне тоже было интересно. Близость к семье фрейлины и Шувалову стоила дороже пятисот рублей, особенно в год, когда двор готовился сменить хозяина. Однако превращать лечение Варвары в торговлю я не хотел. Просьбы пригодятся позже, когда будут касаться страны, а не моего кошелька.

Я простился с Гендриковыми, оставил домашнему врачу порядок наблюдения и забрал у Шувалова чистый камзол. Комнату в его доме сохранили за мной, но ночевать там сегодня я не собирался. Варвара могла обойтись без моего взгляда несколько часов, Лебедев — вряд ли.

К его дому мы добрались в сумерках. Извозчик остановил карету и заметил, что впервые за четыре дня привёз меня туда, куда было приказано с утра. Я дал ему лишний гривенник за детей и пирог.

Дверь открыл сам Лебедев. Он оглядел карету, мой новый камзол и пустые руки.

— Живой. А Марья уже решила, что вас оставили при дворе навечно.

— За что меня так ненавидит Марья?

— Она приготовила ужин, и он третий раз остывает. Входите. Мне нужно рассказать вам, какую славу вы устроили на мою голову.

Марья поставила передо мной щи, хлеб и потребовала съесть всё до последней ложки. Лебедев сел напротив и довольно потёр ладони.

— О фрейлине уже знает половина Петербурга.

— Половина была в доме Шувалова. Это не новость.

— Вторая половина знает от первой. У сегодняшнего пациента племянник служит поварёнком в богатом доме. Говорят, вы вырастили фрейлине новую кожу из рыбы.

— Через неделю скажут, что хвост тоже вырос.

— Важно другое: поварёнка сегодня расспрашивали люди из покоев государыни.

Ложка остановилась у моего рта.

— Кто именно расспрашивал?

— Имени он не знает. Велели повторить, как загорелось платье, кто сбил огонь и почему девушка не кричала во время ножа.

— До Елизаветы Петровны?

— До её покоев — совершенно точно. А там слухи движутся быстрее слуг. Вы спасли фрейлину, не испортили ей лицо и применили средство, которое уже обсуждает канцелярия. Государыне о вас либо доложили, либо доложат завтра.

Лебедев ожидал радости. Я видел лишь ещё одну дверь, которая открывалась слишком близко к престолу и Тайной канцелярии одновременно.

— Вы хмуритесь, — заметил он. — Другой лекарь отдал бы год дохода за такую известность.

— Сегодня я как раз отказался от годового дохода.

— От чего отказались?

Я рассказал о пятистах рублях и доме призрения. Лебедев дослушал, поставил кружку и попросил повторить сумму. После повтора он долго смотрел на меня.

— Вы отдали пятьсот рублей чужим детям.

— Я их не успел получить. Отказаться от чужих денег проще.

— На пятьсот рублей можно купить дом.

— В доме уже живут пятьдесят восемь детей. Осталось купить им еду.

— Борис Петрович, когда я подобрал вас на дороге, вы казались опасным человеком. Теперь понимаю: вы просто разорительны.

— Деньги были Гендрикова и Шувалова. Разорятся они нескоро.

Лебедев покачал головой, но спорить перестал. Вместо этого спросил о детях, записал имя Федьки и пообещал утром послать Марью с лекарствами. За жалобами на моё безумие скрывалось привычное решение помочь.

Я доел щи и только тогда заметил календарь возле окна. Марья каждый день зачёркивала прошедшее число. До конца февраля оставалось совсем немного.

Я провёл в Петербурге несколько недель. За это время усыпил человека эфиром, привлёк внимание канцелярии, Шувалова и, возможно, самой императрицы. Всё это казалось движением, пока я не посчитал оставшиеся месяцы.

Елизавета Петровна умрёт в конце декабря по здешнему календарю. Пётр Фёдорович получит корону и почти сразу остановит войну, вернёт Фридриху завоёванное русской кровью и приготовится воевать ради Голштинии. У меня оставалось меньше десяти месяцев, чтобы приблизить Екатерину, убедить Орлова и не попасть под следствие раньше времени.

— Что вы считаете? — спросил Лебедев.

— Сколько больных успею спасти.

— С вашим усердием — бесчисленное множество.

Я посмотрел на зачёркнутые числа. Мне предстояло найти придворных и офицеров, которые окажутся рядом с престолом в решающий день. Лечить их было легче, чем объяснить, от какого позора я собираюсь спасти Россию. Впервые оставшиеся десять месяцев показались коротким сроком.

Первая подвода застряла в воротах. Возница тянул лошадь под уздцы, двое приказчиков толкали колесо, а дети по другую сторону ограды давали советы такой громкости, будто от них зависела вся доставка. На телеге лежали мешки с мукой и крупой, бочонки с солониной, связки сушёной рыбы и ящики, из которых пахло яблоками. За первой подводой ждала вторая, нагруженная дровами, за ней — третья с полотном, шерстяной тканью, мылом и свечами.

Мы с Лебедевым стояли у церковной ограды и мешали не меньше детей.

— Пятьсот рублей, — в очередной раз произнёс он. — Вчера я ещё надеялся, что вы устали и прибавили лишний ноль.

— Надежда вредна, когда речь идёт о моих поступках.

— Это я уже понял. Но зачем столько игрушек?

Он указал на небольшую телегу, которую подвели к воротам следом. Поверх корзин лежали деревянные лошадки, куклы из ткани, несколько расписных мячей и целая связка свистулек. Приказчик Шувалова, исполнявший составленный нами список с чрезмерной добросовестностью, добавил к припасам то, чего в списке не было.

Дети встретили игрушки таким криком, что лошадь попятилась. Мальчик с перевязанными мною пальцами первым протиснулся между створками, схватил деревянную саблю и немедленно получил от Агафьи Матвеевны полотенцем по затылку. Саблю она отобрала, однако через мгновение вернула — вместе с приказом не рубить ею людей, лошадей, стены и хлеб.

— Согласен, — сказал Лебедев. — Игрушки были необходимы. По крайней мере, теперь они станут калечиться новым способом, а мы не останемся без работы.

К воротам вынесли длинную лавку. На неё ставили ящики с лекарствами: серную мазь, камфару, сушёные травы, банки с мёдом, масло для ламп, чистое полотно и несколько простых инструментов. Лебедев проверял каждую надпись, а я сверял количество с запиской. Деньги не передавали в руки попечителя. Приказчики Гендрикова и Шувалова сами купили всё необходимое, привезли счета и собирались оставить небольшую сумму на свежие продукты.

Это было разумнее мешка монет и почти не оставляло места для воровства. Почти — потому что человек при желании способен украсть даже снег зимой.

Из дома выбежала Дуня. Она увидела меня, прижала ладонь к перевязанному боку и остановилась, словно вспомнила, что больной полагается ходить медленно. За ней показался Федька в слишком большом овчинном тулупе. Жара у него уже не было; кашель оставался глубоким, но мальчик стоял сам и дышал без прежнего свиста.

— Куда собрались? — спросил я.

— Смотреть, — ответила Дуня. — Нам платье привезли.

— Ткань, — поправил Федька. — Платье ещё сшить надо.

— Значит, тебе смотреть нельзя. Ты ещё не портной.

Федька насупился и заявил, что умеет пришивать пуговицы. Я велел доказать это на чужом камзоле, а не на моём, после чего осмотрел его прямо у ворот. Дыхание справа оставалось слабее, но хрипов стало меньше. Тепло, вода и покой сделали за сутки больше, чем сделали бы многие порошки.

Агафья Матвеевна появилась на крыльце с расходной книгой под мышкой. Вчера она не верила одному бесплатному доктору, сегодня получила три подводы добра и теперь подозревала весь мир в сговоре.

— Борис Петрович, скажите этим господам, чтобы больше ничего не выгружали. У меня кладовая не растёт от щедрости.

— Дрова сложат во дворе. Муку — в сухой комнате. Ткань займёт место старых тюфяков, когда их набьют заново.

— А яблоки? А солонину? А мыло? Они шесть ящиков мыла привезли. Детей мыть станем или улицу?