Карета замедлилась возле невысокого каменного дома при церкви. У ворот толпились дети в одинаковых серых рубахах. Старшие таскали поленья, двое малышей делили корку хлеба, ещё одна девочка держала за руку мальчика, который едва стоял на ногах. Над дверью висела доска: дом призрения для сирых и оставленных.

Я смотрел на девочку и видел другую — худую, десятилетнюю, под белым светом операционных ламп. Осколок лежал между лёгким и сердечной сумкой. Четыре часа я вынимал его, останавливал кровь и убеждал себя, что успел. После той операции мне всадили нож в живот, и я открыл глаза уже в чужом теле, среди людей, для которых чистые руки казались причудой.

— Остановите, — сказал я.

Извозчик натянул вожжи и оглянулся через плечо, ожидая другого приказа. Лошади продолжали медленно тянуть карету вдоль ограды.

— Борис Петрович, до Шувалова осталось меньше четверти часа. Вы сами велели не задерживаться.

— Варвара спит, повязку раньше полудня не тронут. Остановите у ворот.

— Вы хотите выйти именно здесь?

— У самых ворот. Дальше я пойду пешком.

Карета встала. Дети у ворот перестали делить хлеб и уставились на герб Шувалова. Я открыл дверцу, ступил в снег и направился к дому призрения.

За воротами пахло мокрыми дровами, щами и давно не проветривавшейся одеждой. Дети отступили к стене, но не разбежались. Их было человек пятнадцать; другие лица смотрели из окон.

Герб на дверце кареты произвёл на них большее впечатление, чем мой камзол. Девочка с хлебной коркой поклонилась, мальчик рядом повторил за ней и едва не упал. Я успел подхватить его за локоть. Рука под тканью оказалась тонкой и горячей.

Девочка сказала, что Федька всегда был слабым, а нынче кашлял сильнее. Он попытался возразить и сразу закашлялся — влажно, глубоко. На сером рукаве осталось тёмное пятно без крови. Я присел, приложил ладонь к его лбу и попросил глубоко вдохнуть. Воздуха мальчику хватило лишь до середины вдоха.

Дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла широкоплечая женщина в шерстяном платке. В одной руке она держала половник, другой отодвинула детей от меня.

— А ну в дом! Кто позволил к господину приставать? Вы что здесь делаете?

— Осматриваю мальчика.

— Без спросу? — Она прищурилась, заметила мою сумку и стала ещё сердитее. — Вы кто таков будете?

— Доктор. Борис Петрович Сверидов.

— Докторов к нам не звали. Настоятель ничего не говорил, попечитель тоже. Если вам кто обещал плату, ступайте к тому человеку. Здесь денег нет.

Федька снова закашлялся. Женщина притянула его к себе, словно я собирался взыскать долг с него.

— Мне ничего не обещали. Я увидел детей с улицы и хочу их осмотреть.

— За осмотр тоже платить надобно. В прошлый раз лекарь взял два рубля, ещё велел купить порошки. Мы три месяца эти два рубля вспоминали.

— Сегодня вспоминать будет нечего. Платы не возьму, порошков у меня пока нет. Позвольте начать с мальчика.

Она посмотрела на карету, на герб Шувалова, затем на извозчика. Тот сидел на козлах с лицом человека, который уже простился с полуденным обедом.

— От самого Ивана Ивановича приехали?

— Карета его. Я приехал по собственной глупости.

Женщина не поняла, следует ли улыбнуться. За её спиной в дверях прибавлялись дети.

— Бесплатных докторов не бывает, Борис Петрович.

— Считайте, что сегодня вы встретили настоящее чудо в моём лице. Во всяком случае, если я окажусь плохим доктором, то вы ничего не потеряете, кроме небольшого количества времени.

Она наконец отступила и представилась Агафьей Матвеевной. Я велел отвести Федьку к печи, дать тёплой воды и найти чистую ложку. Последнее требование ей не понравилось.

Прихожая оказалась тесной. Вдоль стены стояли лавки, над ними сушились рукавицы. Из большой комнаты вышли ещё два десятка детей. Кто-то сообщил, что господин станет слушать грудь, и возле меня мгновенно образовалась очередь.

Всего в доме жили пятьдесят восемь детей. Троих утром отвели на работы, одна девочка лежала. Я велел начать с неё, затем привести самых маленьких и всех, у кого были жар, сильная боль либо свежая рана. Остальных Агафья Матвеевна должна была разделить по жалобам. Она заметила, что жалуются здесь все, и получила право самой выбирать, кому хуже.

Комнату для осмотра нашли возле кухни. Я потребовал таз, горячую воду, мыло, чистые тряпки и бумагу. На весь дом имелась одна расходная книга, поэтому листы пришлось вырвать из собственной тетради.

Первой принесли шестилетнюю девочку. Она лежала, свернувшись, и не позволяла касаться живота. При осмотре выяснилось, что болел пах: там налился гноем большой нарыв. Лицо у девочки было бледным, температура высокой.

Агафья Матвеевна призналась, что девочка третий день лежала; всё лечение свелось к капустному листу. Я вернул лист кухне и потребовал кипячёную воду, полотно и помощницу: нарыв следовало вскрыть, пока гной не нашёл худшую дорогу сам.

Девочка услышала и заплакала. Я показал ей тонкий нож, потом убрал его за спину и спросил имя.

Девочку звали Дуней. Я честно предупредил, что будет больно, разрешил кричать и ругаться, однако попросил не бить ногами. Дуня сквозь слёзы призналась, что ругаться не умеет. Агафья Матвеевна, по моему мнению, могла научить после операции.

Старшая фыркнула, зато Дуня на мгновение перестала плакать. Нарыв я вскрыл одним движением, выпустил гной, промыл полость и оставил полоску полотна для оттока. Эфир ради такого вмешательства принёс бы больше риска, чем пользы. Девочка всё же пнула меня пяткой, а потом потребовала обещанной воды.

Дальше дети пошли один за другим. Я записывал имена, возраст, жалобы и будущие назначения. Следы заразной чесотки нашлись у десятерых из одной комнаты. Бельё требовалось кипятить, заболевших — расселить. Стены позволяли лишь первое.

Мальчику с распухшей после драки кистью я вправил два пальца и примотал их к соседним. Запрет работать правой рукой впервые заставил его обрадоваться доктору.

Другой подросток неделю держал руку у груди после падения с сарая. Сустав ещё удалось вернуть на место без разреза, хотя крик услышали в коридоре.

После крика очередь стала короче на шесть человек. Остальные решили не рассказывать о падениях. Я попросил передать, что заново ломаю лишь тех, кто врёт о боли. Очередь потеряла ещё двоих, и Агафье Матвеевне пришлось возвращать беглецов за воротники.

Большинству детей требовались еда, тепло, мыло и несколько недель без сырости. Рёбра проступали под кожей, дёсны кровили, за ушами прятались расчёсы. Каждый третий кашлял; в нескольких грудях я слышал хрипы и влажное бульканье.

Федьку уложили возле печи. После тёплой воды он дышал спокойнее, но жар не снизился. Справа внизу дыхание было слабее, под лопаткой слышались влажные хрипы. Я записал его первым в списке для повторного осмотра.

Я велел при ухудшении посылать за мной к Лебедеву, особенно если Федька начнёт синеть, путаться в словах или перестанет пить. Пока ему требовались тепло, вода, покой и постоянный присмотр. Малышам у печи предстояло спать теснее. Агафья Матвеевна хотела возразить, но Федька задремал, прижав к щеке ложку, и спор закончился.

Время я заметил, когда извозчик появился в двери. На его шапке растаял снег, лицо выражало сдержанную ненависть ко всему врачебному сословию.

— Борис Петрович, вы велели остановиться на четверть часа. Третий час пошёл, а от Ивана Ивановича дважды приезжал слуга.

— Скажите ему, что уеду после последнего ребёнка с жаром, кровью или сломанной костью.

Извозчик оглянулся на очередь и напомнил о корме для лошадей и обеде для людей. Я дал денег на овёс и два пирога.

Он ушёл, сообщив двери, что лекарям следует выдавать кареты без колёс. Вернулся с пирогами и вскоре сам держал мальчишке ногу, пока я промывал рассечённое колено.

Последнюю девочку я осмотрел уже после полудня. За ухом у неё была неглубокая рана от щепки. Я вынул кусок дерева, промыл рану и закончил список на сорок третьем имени. Остальные пятнадцать выглядели достаточно здоровыми, чтобы подождать до следующего приезда.