Агафья Матвеевна провела меня по дому. В спальнях кровати стояли вплотную. На некоторых спали по двое; самым маленьким стелили тюфяки на полу. В кладовой оставалось два мешка муки, крупа, сушёный горох и половина бочки капусты. Мяса не было. Рыбу давали, когда купцы жертвовали остатки, молоко — по большим праздникам.

Дом содержался пожертвованиями. Один купец починил крышу, графиня присылала свечи и полотно, настоятель собирал после службы. Иногда неизвестный благотворитель оставлял несколько рублей. Когда деньги задерживались, кашу варили жиже. Старшие терпели молча, младшие — громче.

Она сказала это без жалобы. Так сообщают о погоде, которую невозможно изменить. В одиночку я мог вскрыть нарыв, вправить сустав и составить длинный список. От худобы, тесноты и сырости мой саквояж не помогал.

— Через два дня привезу серную мазь, полотно и лекарства. Федьку проверю раньше, если пришлёте человека.

— Обещать легко, — ответила Агафья Матвеевна. — К нам многие входят с широкой душой. Потом душа сужается, когда купец показывает счёт.

— Тогда считайте, что я ничего не обещал. Просто оставьте список возле расходной книги.

Я отдал ей листы. Внизу приписал адрес Лебедева и имя Марьи, которая сумела бы найти меня даже в Тайной канцелярии. Агафья Матвеевна прочла первую страницу, провела пальцем по именам и впервые перестала смотреть на меня как на возможного мошенника.

Она удивилась, что я записал каждого осмотренного. Я указал на оставшихся и сообщил, что теперь придётся вернуться: тетрадь уже испорчена, следовало извлечь из неё пользу.

У ворот дети снова окружили карету. Мальчик с перевязанными пальцами поднял здоровую руку, Дуня показала язык из окна, а Федька остался у печи. Я сел, развернул остывший пирог и велел ехать к Шувалову.

Извозчик предложил по дороге поискать богадельню, госпиталь и раненую лошадь. Я велел ехать прямо к Шувалову, а возможную лошадь объехать как можно быстрее. Это распоряжение он впервые за день признал разумным.

В доме Шувалова меня ждали. Лакей встретил на ступенях и сообщил, что граф Гендриков справлялся обо мне четыре раза, Иван Иванович — три, а домашний врач предложил послать людей на поиски. Я спросил, сколько раз обо мне справлялась Варвара.

— Варвара Ивановна велели передать, что если вы не явитесь до обеда, они встанут сами.

— Самая убедительная угроза. Проводите меня к ней.

В комнате возле постели собралась вся семья. Иван Симонович стоял у окна, его супруга сидела рядом с дочерью. Шувалов и домашний врач расположились у стола. Последний посмотрел на мой рукав, испачканный гноем и кровью, и отступил.

— Вы опоздали на три часа, — сказал Гендриков.

— Зато вы оставили Варвару Ивановну в постели. Я опасался, что придётся ловить её на лестнице.

— Я почти встала, — сообщила она. — Маменька спрятала туфли.

— Разумное лечение. Иногда лучшие средства уже находятся в доме.

Я вымыл руки, сменил камзол на оставленный здесь халат и снял наружную повязку. Запаха не было. Донорское место под рыбьей кожей оставалось сухим. На плече и боку пересаженные полосы порозовели, края соединились с раной, при лёгком нажатии цвет уходил и возвращался. Кровь начала питать новую кожу.

Я проверил пульс, температуру, чувствительность пальцев и попросил Варвару осторожно шевельнуть кистью. Затем поддержал локоть и позволил отвести руку на несколько дюймов.

— Болит меньше, — сказала она. — Значит, кожа прижилась?

— Первые дни она пережила. Это очень хороший признак.

— Вы снова оставили себе путь для дурной новости.

— Путь оставляет сама рана. Я лишь не загораживаю его словами.

Иван Симонович подошёл ближе.

— Скажите прямо: опасность миновала?

— Главная — да. Воспаление ещё возможно. Часть краёв может погибнуть, рубцы останутся. Сейчас всё идёт лучше, чем я рассчитывал.

— А плечо? — спросила мать.

— Когда кожа окрепнет, начнём понемногу двигать рукой. Если лежать неподвижно месяц, рубец стянет плечо. Будет больно и медленно.

Варвара вздохнула и попросила хотя бы пересесть к окну. Я разрешил поднять изголовье и сидеть недолго, сохраняя руку на подушке. Для неё это прозвучало как освобождение из крепости.

Домашний врач признал, что вид лучше ожидаемого, и собрался представить наблюдение Медицинской канцелярии. Я потребовал приложить температуры, состояние ран и дозы эфира: одна рыба превратила бы отчёт в сказку. Осмотр закончился заменой полотна. Варвара выдержала её спокойно.

Когда женщины закончили устраивать подушки, Иван Симонович пригласил меня в библиотеку. Шувалов пошёл с нами. На столе уже лежали две бумаги, чернильница и кожаный кошель. По его толщине я понял, что разговор будет неприятным.

— Варвара жива, рука сохранена, лицо не пострадало, — начал Гендриков. — Лекарства, рыба, полотно и всё содержание оплачены нами. Теперь следует рассчитаться за вашу работу.

— Я ещё не закончил лечение.

— Потому вам заплатят сейчас за сделанное, а после выздоровления — отдельно.

Шувалов подвинул кошель ко мне.

— Иван Симонович определил триста рублей. Двести добавляю я. Пожар случился в моём доме, и вы спасли Варвару Ивановну вместе с честью хозяина.

Пятьсот рублей. Лебедев за спокойный год практики мог заработать примерно столько, если не брался за тяжёлые операции и не содержал при доме человека, который тратил деньги на стекло, крыс и эфир. Мне предлагали год чужого труда за несколько бессонных дней и риск, исход которого до сих пор зависел от капилляров толщиной с волос.

— Сумма чрезмерна, — сказал я.

— Вы дважды резали мою дочь, — ответил Гендриков. — Я видел, что осталось от её платья. Сумма мала.

— Тогда тем более оставьте её у себя.

Он нахмурился. Шувалов перестал улыбаться.

— Вы отказываетесь от платы? — уточнил хозяин.

— От этой платы.

— Назовите свою цену, — сказал Гендриков. — Чин, место при дворе, покровительство? Если просьба в моих силах, я исполню.

Настороженность в его голосе объяснялась просто: человек, отказавшийся от денег, собирался потребовать то, чего нельзя внести в расходную книгу. За дверью лежала молодая фрейлина. Семья успела представить достаточно странных и неприличных способов благодарности.

Я достал из кармана чистый лист, написал адрес дома призрения и протянул его Гендрикову.

— Отправьте пятьсот рублей сюда.

Он прочёл, перевернул бумагу и посмотрел на меня.

— Что это за место?

— Дом для сирых и оставленных детей. Пятьдесят восемь человек, два мешка муки и слишком мало дров. Сегодня я осмотрел сорок три ребёнка.

— Поэтому вы опоздали? — спросил Шувалов.

— Один мальчик лежит с горячкой и хрипами, у девочки был нарыв, ещё у нескольких свежие повреждения. Карета проезжала мимо, я решил воспользоваться этой возможностью и проверил их по чистоте душевной.

Гендриков постучал запиской по ладони.

— Вы понимаете, что пятьсот рублей для такого дома — огромное пожертвование?

— Для меня тоже. Разница в том, что мне удастся заработать себе на хлеб с маслом и без этого, а вот у этого приюта почти нет финансирования.

— Хотите, чтобы деньги передали от вашего имени?

— Лучше от имени Варвары Ивановны. Пусть при дворе помнят её помощь детям вместо пожара. Это хорошо сработает на её имя.

Шувалов тихо рассмеялся.

— Вы спасли мою честь во второй раз и снова распорядились ею без спроса.

Гендриков спросил, кто помешает растащить пожертвование. Я предложил его приказчику проверить расходную книгу и оплатить припасы напрямую. Шувалов приписал к адресу распоряжение своему управляющему: муку, крупу, мясо, дрова, мыло и полотно доставят сразу, часть денег оставят на врача и лекарства.

— Этого достаточно? — спросил он.

— На первое время. Потом снова стану приставать к людям с широкой душой.

Гендриков убрал записку во внутренний карман. Недоверие осталось, но теперь относилось скорее к моему здравому смыслу.