Следующим оказался сухой канцелярист с кашлем. Он требовал кровопускания, потому что прежний лекарь считал полноту пульса причиной жара. Пульс был обычным, грудь звучала чисто, температура оставалась невысокой. Простуда тянулась после долгой работы в холодной комнате. Я отменил запланированную потерю крови, назначил тепло, питьё, покой и велел немедленно вернуться при одышке или боли в груди. Канцелярист спорил дольше, чем длился осмотр, и заплатил сорок копеек.

Отставного поручика двое слуг внесли почти на руках. Большой палец ноги распух, кожа блестела и горела, даже лёгкое прикосновение вызывало ругань. Подагру Лебедев узнал сразу. Поручик вчера встретил Новый год вином, мясом и собственной уверенностью в крепком здоровье. Мы уложили ногу выше, велели приложить прохладу через ткань, ограничили вино и тяжёлую пищу. Чудесного лекарства у нас не было. За отсутствие чуда поручик заплатил целый рубль и потребовал вернуть ему вино хотя бы через три дня.

Последней привели шестилетнюю купеческую дочь. Девочка держала левую руку прижатой к животу и плакала при попытке согнуть локоть. Нянька призналась, что дёрнула её за кисть, когда ребёнок побежал к проезжей части. Перелома я не нашёл. Осторожно повернул предплечье, согнул руку и почувствовал короткий щелчок. Через несколько минут девочка уже взяла той же рукой деревянную лошадку. Её отец оставил восемьдесят копеек.

На этом утренний приём закончился. Всего Лебедев получил два рубля сорок копеек. Согласно вчерашнему уговору, Марья отсчитала мне четверть — шестьдесят копеек — и записала сумму в хозяйственную книгу.

Я взвесил монеты на ладони. За один день вышло меньше, чем можно было заработать удачной операцией у богача. Зато эти деньги появились без подарков атамана, дорожной случайности и приставленного к горлу ножа. Я получил их за обычную работу в тёплом кабинете. Четыре человека ушли домой в лучшем состоянии, чем пришли.

Для начала этого хватало.

После обеда я снял размеры с турникета и сделал чертёж пряжки. Лебедев обещал назвать надёжного слесаря. Марья выделила мне полку для инструментов. На двери кабинета появилась дощечка: «Борис Петрович, лекарь». Фамилию мы пока не указывали.

К вечеру усталость навалилась сразу. Я поднялся в свою комнату, снял сапоги и положил заработанные монеты на стол. За окном синел ранний зимний сумрак. Во дворе Карай переступал в стойле, из трубы мастерской тянулся тонкий дым. Внизу Марья ругалась с поставщиком дров, Лебедев диктовал кому-то записку, у входа снова звякнул колокольчик.

Петербург продолжал жить вокруг меня.

Ещё вчера я въехал в город чужаком с девятью рублями и седельными сумками. Сегодня у меня были комната, место за врачебным столом, первый заработок, заказ от артиллерийского офицера и приглашение в дом богатого купца. Ни одна из этих нитей сама по себе не вела к власти. Вместе они уже образовывали сеть, на которой можно было удержаться.

Я хотел менять медицину, создавать инструменты, учить врачей чистоте и спасать тех, кого этот век заранее списывал. Для этого требовались деньги, мастерские, люди и имя, которому станут доверять. Мечты о настоящих реформах до сих пор напоминали чертежи в седельной сумке. Теперь появился первый материал для строительства.

Я пустил корни в Петербурге.

Четвёртый турникет вышел в разы лучше первого. Я уложил его рядом с тремя готовыми и затянул пряжку на деревянной болванке. Полотно легло ровно, закрутка повернулась без скрипа. На внутренней стороне я выжег две метки: исходное натяжение и напоминание о времени наложения.

До обещанного десятка оставалось ещё шесть. На стене мастерской рядом со старыми пилами появились мои чертежи. Под окном лежали холст, кожа и заготовки для закруток. Остальные пряжки слесарь обещал после обеда. Заказ Орлова можно было закончить через два дня.

Я зажал следующую палочку в тисках и взялся за напильник. В доме звякнул колокольчик.

Через минуту дверь мастерской распахнулась.

— Борис Петрович, Андрей Павлович зовёт, — сообщила Марья. — Там человек с дороги сложился пополам. Говорит, почки режут.

Я отложил напильник.

— Давно приехал?

— Только вошёл. С ним писарь какой-то и извозчик. Оба умничают, помочь раздеться не могут.

В приёмной пахло мокрой шерстью. Худой мужчина лет сорока пяти сидел на краю скамьи, наклонившись влево. Он держался за бок, лицо блестело от пота. Каждые несколько вдохов боль заставляла его замирать.

Рядом суетился молодой писарь с папкой под мышкой.

— Господин Берестов служит в Камер-коллегии, — объявил он. — Губернский секретарь. Прошу оказать всяческое старание.

— Старание окажем, — ответил Лебедев. — Николай Семёнович, сможете пройти в кабинет?

Мужчина попытался подняться. Его тут же повело к стене. Я подхватил под локоть и помог добраться до кушетки.

Приступ шёл волнами. Между ними Берестов отвечал связно, потом внезапно сжимал зубы и подтягивал колени. Боль начиналась под левыми рёбрами со стороны спины, спускалась к паху. Утром его дважды вырвало. Моча выходила малыми порциями, в последний раз окрасилась красным.

— Жар или озноб были? — спросил я.

— Вчера знобило после улицы. Ночью рубаху не менял, сухая осталась. Господин лекарь, вырежьте эту дрянь. Я больше не вынесу.

— Сначала выясним, что собираемся вырезать. Подобные приступы случались раньше?

Берестов закрыл глаза.

— Первый лет семь назад. Потом отпускало на месяцы. Последние два года почти каждую неделю тянет. Иногда песок выходит. Дважды находил камешки, серые, с горошину.

— Сохранили их?

— Зачем мне хранить такую мерзость?

— По ним можно понять, какие ещё камни у вас образуются. Что обычно едите и пьёте? Мяса много? Вина? Воды в течение дня?

Писарь кашлянул, будто вопросы задевали достоинство Камер-коллегии. Берестов ел скромно, на службе почти не пил, чтобы реже отпрашиваться. После приступов глотал воду кружками, затем снова забывал.

— Струя ослабла давно? — продолжил я. — Бывает, что после мочеиспускания остаётся чувство тяжести внизу живота?

— С осени. Порой в самом конце будто ножом царапает. Приходится ждать и пробовать ещё раз.

Почки продолжали давать камни или песок. Один мог застрять в мочеточнике, ещё один, судя по затруднённому мочеиспусканию, добрался до пузыря.

Я проверил пульс, язык и живот. Брюшная стенка оставалась мягкой, признаков разлитого воспаления я не нашёл. Постукивание по пояснице вызвало резкую боль.

В чистый сосуд Берестов с трудом выдавил немного мутной розовой мочи. На дне вскоре осели мелкие крупинки.

— Каменная болезнь, — сказал Лебедев. — Тут сомнений мало.

— Вопрос в том, где сейчас лежит главный камень.

Я объяснил Берестову осмотр и получил согласие. Смазанный маслом металлический зонд прошёл в пузырь. Пациент побледнел, но выдержал. Кончик инструмента дважды встретил что-то твёрдое. По металлу передался сухой щелчок.

Лебедев услышал его тоже.

— В пузыре, — произнёс он. — И, судя по звуку, крупнее горошины.

Я извлёк зонд и накрыл Берестова простынёй.

— Один камень находится в пузыре. Сегодняшнюю боль, вероятно, даёт другой, который идёт из левой почки. Возможно, там остались ещё.

— Значит, вырежете? — спросил Берестов. — Я потому и пришёл. Доктора мне семь лет каплями живот травят. Один советовал минеральные воды, другой верховую езду. От езды чуть душу не отдал. Деньги я собрал.

— О какой сумме речь? — уточнил Лебедев.

Писарь наконец оказался полезен. Он раскрыл папку и достал перевязанный шнуром кошель.

— Двадцать четыре рубля, — сказал Берестов. — Пять лет откладывал. Жена думает, будто там семнадцать. Остальное занял у сослуживцев. Если мало, отдам жалованье за весну.

Для губернского секретаря это было состоянием. Залоснившиеся обшлаги и заштопанный ворот показывали его цену.

Лебедев вернул кошель писарю.