Я снял собственный кафтан и закатал правый рукав до локтя. Сев рядом, положил обе руки на стол и медленно сжал пальцы.

— Сейчас ваша отсутствующая ладонь уже сжата. Хуже сделать трудно. Попробуем дать ей обратный приказ. Если боль станет нестерпимой, вы поднимете предплечье, и мы остановимся.

— Приказ, — повторил он с горечью. — Я четыре года приказываю ей разжаться.

— До сих пор глаза докладывали, что руки нет. Сегодня они сообщат другое. Возможно, голова наконец поверит хотя бы одному из вас.

Вельяминов поднёс культю к вырезу, остановился и снова отнял. Со второй попытки край рукава коснулся сукна. На третьей он вытянул предплечье за зеркалом и положил его на доску.

Я поправил его плечи. Здоровая кисть легла по другую сторону точно на такой же высоте. В отражении перед Вельяминовым находились две целые руки.

— Смотрите на правую, — попросил я. — Сначала только шевельните указательным пальцем.

Левый указательный палец дрогнул. Зеркальный правый повторил движение. Под тканью короткого рукава напряглись мышцы предплечья.

— Что-нибудь чувствуете?

— Будто палец двигается внутри кулака. Места ему нет.

— Не тяните силой. Ещё раз, медленнее.

Мы повторили движение. Потом добавили средний палец, безымянный, мизинец. Большой Вельяминов трогать отказался: именно его, по ощущениям, вдавило в середину ладони. Я не настаивал. Первые несколько минут мы занимались пальцами, которых не существовало, и следили за настоящей левой рукой.

Пот выступил у ротмистра на висках. Он дышал часто, временами закрывал глаза, и тогда я просил снова посмотреть в зеркало. Без зрения упражнение превращалось в прежнюю бесплодную попытку.

— Теперь сожмите левую руку, — сказал я. — Настолько, насколько уже сжата правая.

Пальцы медленно собрались в кулак. В стекле сжалась правая кисть. Вельяминов выругался сквозь зубы и попытался выдернуть культю, однако удержал её внутри. Он смотрел. Костяшки левой руки побелели, большой палец лёг поверх указательного. Я попросил ослабить давление совсем немного. Кулак в зеркале разжался на четверть.

Вельяминов судорожно вдохнул. Взгляд его метнулся ко мне и сразу вернулся к зеркалу.

— Мизинец отпустило.

Лебедев у окна перестал дышать громче пациента. Я поднял ладонь, предупреждая его молчать. Любое торжество сейчас разрушило бы внимание.

— Продолжайте. Смотрите на пальцы и раскрывайте их по одному.

Здоровая кисть дрожала. Мизинец выпрямился, следом безымянный. Средний застрял на половине движения. Вельяминов начал торопиться, лицо исказилось от боли.

Я велел вернуть пальцы в прежнее положение и остановиться. Он зло посмотрел на меня, но выполнил. Мы начали снова, медленнее. На этот раз каждый палец двигался отдельно, будто ротмистр заново учился владеть рукой после долгой болезни.

Средний палец разогнулся. Вельяминов прошептал, что ноготь вышел из ладони. Затем освободился указательный. Самым последним оставался большой, прижатый поперёк несуществующей кисти.

— Он не двигается, — сказал ротмистр. — Словно прибит.

— Поверните левую ладонь вверх. Очень медленно.

Он развернул руку. Зеркальная кисть открылась навстречу его взгляду. На коже не было следов, которых он ждал четыре года. Большой палец слегка отодвинулся.

Правое предплечье дёрнулось за стеклом. Вельяминов вскрикнул и тут же рассмеялся одним коротким выдохом.

— Пошёл. Сукин сын пошёл.

Мы отвели большой палец до конца. Потом Вельяминов раскрыл всю ладонь и прижал её к воображаемой поверхности стола. Отражение показывало спокойную правую руку с широко расставленными пальцами.

Несколько мгновений ничего не происходило. Ротмистр не шевелился, только смотрел в зеркало. Потом плечи его опустились. С лица ушло напряжение, державшее его с момента появления в доме.

— Боли нет, — произнёс он так тихо, что я сначала решил, будто ослышался. — Ладонь лежит открытая. Я её чувствую, но она больше не болит.

Лебедев подошёл ближе и спросил, уверен ли он. Вельяминов повернул голову, и отражённая кисть исчезла из центра взгляда. Испуг мгновенно вернулся. Я попросил снова смотреть на зеркало и несколько раз спокойно согнуть и разогнуть пальцы. Боль не возвращалась.

Это ещё не означало излечения. Эффект мог продержаться час, день или исчезнуть на лестнице. Мозг получил убедительную картинку, однако четыре года привычки одним утром не стирались.

Я показал Вельяминову, как повторять упражнение дома. Короб он мог заказать любому столяру, зеркало требовалось высокое и ровное, движения — одинаковые и неторопливые. При усилении боли следовало остановиться, дать руке покой и попробовать позже.

— Сколько я вам должен? — спросил он, всё ещё рассматривая отражение.

— Сегодня нисколько. Сначала посмотрим, вернётся ли приступ.

Вельяминов убрал руки из короба. Правая культя показалась из-за зеркала, и он невольно отвёл взгляд. Спазма не возникло. Ротмистр несколько раз согнул локоть, поднял предплечье и осторожно прижал к груди. Лицо оставалось спокойным.

— Вы нашли боль в зеркале и там её оставили, — сказал он.

Ротмистр поднялся, надел кожаный чехол и протянул мне левую руку. Рукопожатие вышло крепким. На пороге Вельяминов задержался и пообещал прислать столяра за размерами ящика. Заодно он намеревался привезти плату, поскольку лечение, за которое лекарь отказывается брать деньги, создавало дополнительные подозрения.

Фома проводил его к саням. Через открытую дверь в переднюю ворвался холодный воздух, донёсся стук трости о ступени и спокойный голос ротмистра. Я опёрся ладонями о стол.

Напряжение отпускало медленно. Опыт сработал почти так, как я помнил, и именно это пугало сильнее неудачи. Память из другой жизни снова выдала готовый ответ, но объяснить каждый шаг я не сумел бы ни Ломоносову, ни профессорам, ни самому Вельяминову. Лебедев стоял перед зеркалом и поочерёдно прятал руки за перегородку.

— Человек четыре года чувствовал сведённые пальцы, — задумчиво произнёс он. — Вы показали ему отражение, и пальцы разжались. Где же тогда была болезнь?

— В том месте, куда мы пока не умеем заглядывать.

— В душе?

— В голове. С душой пусть разбираются люди с лучшим образованием.

Доктор хотел спросить ещё, но из передней донеслись быстрые шаги. Дверь распахнулась прежде, чем Фома успел объявить посетителя.

На пороге появился полицейский нижний чин в тёмно-зелёном мундире и промокшей от снега треуголке. Он снял её, тяжело перевёл дыхание и оглядел нас. Лицо у него было серым, возле воротника темнело бурое пятно. Кровь успела подсохнуть и принадлежала явно другому человеку.

— Доктор здесь живёт? — спросил он. — Нужен лекарь. Сейчас же.

Лебедев шагнул к двери, однако сверху позвала Марья. Берестову с утра стало жарче, и оставлять его после камнесечения доктор не собирался. В доме уже ждали ещё трое больных, один с распухшим горлом и затруднённым дыханием.

— Я не могу уйти, — сказал Андрей Павлович. — Объясните, что случилось.

Полицейский посмотрел на меня. Он всё ещё сжимал треуголку обеими руками, и костяшки пальцев побелели.

Я взял со стола перевязочную сумку, проверил ножницы и пузырёк со спиртом. Зеркальный короб остался рядом с двумя отражёнными пустыми отделениями.

— Я пойду. Расскажите по пути.

Вместе мы выбежали на улицу, почти не касаясь ступеней. К тому мгновению, когда я оказался снаружи, служителя правопорядка пришлось догонять.

— Далеко? — спросил я, лёгким бегом догнав его у перекрёстка.

— У Синего моста. Там цирюльник комнату снимает и медициной понемногу занимается. Сегодня слуга человека к нему привёз, потом шум послышался. Внутри двое лежат, хозяин пропал. Один мёртвый, второй вроде дышал.

У перекрёстка ждали полицейские сани. Возница погнал лошадь сразу, едва мы уселись, и полозья запрыгали по замёрзшим колеям. Мой спутник представился капралом Гаврилой Сысоевым. Бурое пятно на его воротнике оставил слуга погибшего: тот пытался поднять хозяина, перепачкал руки и вцепился в первого, кто вошёл.