— Ложь, — сообщил Лебедев. — Нас выгнали, потому что мешки уже не помещались во дворе.

Варвара улыбнулась и спросила о доставке. Я перечислил муку, дрова, полотно и лекарства. Об игрушках умолчал, но Лебедев немедленно сообщил и о них. Мать Варвары удивлённо посмотрела на дочь.

— Я не распоряжалась игрушками, маменька. Но если помощь дана от моего имени, разве я могу быть против?

— Через неделю вам придётся благодарить при дворе людей, которые станут благодарить вас.

— Тогда Борис Петрович должен написать мне, за что именно я благодарна.

— За возможность потратить ваши деньги, — сказал я. — Это редкая честь.

Иван Симонович вошёл, когда я мыл руки. Он поинтересовался, приняты ли припасы, и удовлетворённо кивнул, узнав о книге расходов. Долг он считал уплаченным аккуратно и, вероятно, не собирался позволить мне отказаться ещё раз.

Осмотр начали с донорского места. Женщины поставили ширму, помогли Варваре лечь и открыли только наружную сторону бедра. Рыбье покрытие уже почти отделилось само. Под ним розовела влажная поверхность, местами затянутая тонкой молодой плёнкой, без гноя и неприятного запаха. Края оставались чувствительными, но воспаления не было.

Лебедев приблизил свечу и долго рассматривал рану.

— Здесь вы тоже снимали кожу? — спросил он.

— Тонкий верхний слой.

— И это место уже закрывается само?

— Не само. Варвара Ивановна, её кровь и хороший уход сделали большую часть работы. Я лишь выбрал, откуда взять ткань.

— Вы умеете быть скромным только тогда, когда рядом граф, — заметила Варвара из-за ширмы.

— Граф здесь ни при чём. Рядом ваш отец.

Иван Симонович кашлянул. Служительницы опустили глаза, скрывая улыбки. Я наложил на бедро лёгкую чистую повязку и перешёл к плечу и боку. Здесь изменения были важнее. Пересаженные полосы стали розовыми, перестали отличаться от окружающей раны мертвенной белизной и держались по всей поверхности. На двух краях оставались тёмные точки, но они были малы. При осторожном нажатии кожа бледнела, затем цвет возвращался.

Лебедев повторил движение моим пальцем и отдёрнул руку, будто ожидал, что кожа отпадёт.

— Она живая, — произнёс он.

— Именно на это мы рассчитывали.

— Но она лежала отдельно. Вы сняли её с бедра, перенесли сюда, а кровь снова пошла через неё.

— Сначала её питала жидкость из раны. Потом соединились мелкие сосуды.

— За пять дней?

— Первые соединения появляются раньше. Сейчас они уже достаточно крепки, чтобы кожа не погибла от одного взгляда.

— От моего взгляда или вашего?

— Ваш гораздо тяжелее.

Он не обиделся. На лице у него было то выражение, с которым ребёнок смотрит на фокусника и одновременно пытается поймать спрятанную нитку. Лебедев попросил ещё раз показать границу трансплантата и признался, что ожидал увидеть почерневшую корку.

Гордость поднялась во мне раньше осторожности. Неделю я ждал запаха, жара, серого цвета и отслоения. Теперь кожа была тёплой и живой. Даже тёмные края не могли испортить этого зрелища.

— Прижилась с первого раза, — сказал я. — Так пойдёт дальше, скоро станем пересаживать не только кожу. Жир тоже можно переносить. Если какой-нибудь красавице покажется, что природа дала ей недостаточно в одном месте, возьмём из другого и прибавим.

В комнате стало тихо. Одна служительница посмотрела на грудь Варвары, другая — на её бедро. Мать медленно подняла брови. Иван Симонович перевёл взгляд с меня на дочь и обратно.

— Речь о восстановлении впадин после ран, — добавил я. — Прежде всего.

Уточнение помогло мало. Лебедев отвёл меня к умывальному столику и наклонился почти к самому уху.

— Вы действительно можете увеличить... то, что имели в виду женщины?

— Теоретически. Жир можно пересадить, часть его приживётся. Но результат непостоянен, возможны уплотнения и воспаление.

— И вы об этом говорите при четырнадцатилетней фрейлине?

— Уже не говорю.

— Чудеса, — прошептал он. — Не пересадка. То, что вас до сих пор пускают в приличные дома.

Вернувшись к постели, я обнаружил, что Варвара улыбается слишком невинно. Она попросила объяснить, в какое именно место можно прибавить жир. Мать велела ей не слушать лекарские разговоры, а Иван Симонович сообщил, что осмотр пора продолжить без новых открытий.

Я проверил чувствительность кожи и движения пальцев, затем поддержал Варвару под локоть.

— Сегодня поднимем руку чуть выше. Остановитесь, когда боль станет резкой.

— В прошлый раз вы сказали остановиться раньше боли.

— В прошлый раз ткани были слабее. Теперь им нужна работа, иначе рубец стянет плечо.

— А если кожа снова оторвётся?

— Не оторвётся. Но торопиться всё равно нельзя.

Она медленно отвела локоть. До уровня плеча оставалось далеко, однако движение стало свободнее. На середине Варвара задержала дыхание.

— Тянет у шеи.

— Тянущая боль допустима. Жгучая или острая — нет. Ещё на палец и обратно.

Она подняла руку выше и опустила, поморщившись только в конце. Лебедев держал ладонь над пересаженной кожей, готовый поймать её, если мои обещания окажутся ложью.

— Завтра повторите три раза, — сказал я. — Не больше. Потом прибавим по одному движению в день.

— Когда я смогу сама поднять руку к волосам?

— Если продолжите так — через несколько недель. Когда вернётесь ко двору, придётся заниматься каждый день.

— При дворе нельзя махать руками.

— Тогда делайте это до выхода из комнаты. Полезная привычка для придворного человека.

Она снова отвела локоть, уже без моей помощи. Движение было маленьким, но своим. Иван Симонович смотрел на дочь, не пытаясь скрыть облегчение. Его супруга перекрестилась и впервые за весь осмотр позволила себе улыбнуться.

В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь открыл старший лакей.

— Ваше сиятельство, прибыл посланный из дворца. Требует видеть Бориса Петровича Сверидова.

Улыбка исчезла с лица графини. Иван Симонович выпрямился.

— Кто послал?

Лакей не успел ответить. В комнату вошёл человек в тёмно-зелёном мундире. Он снял шляпу, поклонился хозяевам дома, затем Варваре и только после этого повернулся ко мне. В руках он держал плотный конверт с крупной красной печатью.

Государственный герб я узнал сразу.

— Доктор Борис Петрович Сверидов?

— Он самый.

— Её императорское величество государыня Елизавета Петровна изволили обратить внимание на ваше искусство и повелели вам прибыть в указанное место и в назначенный час. Все подробности содержатся в письме.

Он протянул конверт. Я не взял его сразу. Ещё вчера Лебедев рассказывал о расспросах возле покоев императрицы; сегодня ответ лежал передо мной, скреплённый печатью, которую разумнее было не заставлять ждать.

— Её величество желают видеть меня как врача? — спросил я.

— Мне велено передать письмо и удостовериться, что оно вручено лично. О причинах приглашения мне не сообщено.

— Когда требуется ответ?

— Ответом будет ваше прибытие.

Я принял конверт. Воск ещё хранил слабое тепло, словно послание запечатали совсем недавно. Лебедев вытянул шею, Варвара забыла о руке, а граф Гендриков смотрел на письмо с тревогой человека, который слишком хорошо знал: государыня редко замечает подданного без последствий.

Посланник поклонился ещё раз и вышел. Лакей закрыл за ним дверь.

— Открывайте, — сказала Варвара.

— Это приказ или просьба пациента?

— Приказ фрейлины, из-за которой вас заметили.

Иван Симонович велел дочери не торопить меня. Лебедев, напротив, заявил, что письмо с императорской печатью не становится безопаснее от ожидания. Я провёл пальцем по гербу.

Оставалось понять, приглашали ли меня войти или требовали явиться на допрос.