— Сначала детей. Если останется, можно и улицу.

Она посмотрела на меня так, будто решала, не освободить ли место в кладовой за счёт доктора. Лебедев поспешил сообщить, что часть лекарств заберёт к себе и будет выдавать по надобности. Это успокоило Агафью Матвеевну ненадолго.

— Игрушки куда девать? — спросила она. — Через час половину сломают, через два передерутся из-за целых.

— Раздайте вечером.

— Почему вечером?

— Тогда хотя бы весь день будут вести себя хорошо в надежде получить лучшую.

— Вы детей совсем не знаете, — заключила она. — Через четверть часа найдут, где спрятано, и к обеду разберут сами.

Спорить я не стал. В вопросах детской души она обладала опытом, которого не было ни у меня, ни у Медицинской канцелярии.

Приказчик Гендрикова раскрыл бумагу и попросил принять поставку. Вверху значилось имя Варвары Ивановны. Агафья Матвеевна медленно прочла его, провела пальцем по печати и перекрестилась.

— Фрейлина? Та самая, что в пожаре пострадала?

— Та самая.

— Откуда она о нас узнала?

— От меня. Но помощь записана за ней.

— Значит, благодарить следует её.

— Именно это я и пытаюсь объяснить Петербургу.

Она поставила в книге подпись, больше похожую на боевой шрам, и пошла командовать разгрузкой. Дети образовали живую цепь. Мешки им не доверили, зато куски полотна, коробки со свечами и пустые корзины переходили из рук в руки. Даже самые маленькие несли по полену, хотя дрова складывали в двух шагах от телеги.

Лебедев долго молчал. Дуня получила тряпичную куклу, прижала её к груди и тут же отдала девочке помладше. Мальчишка с повреждённой кистью выбрал свистульку, не сумел удержать её перевязанными пальцами и позволил Федьке спрятать в карман. Во дворе впервые не слышалось ни кашля, ни плача — только визг, смех и сердитый голос Агафьи Матвеевны.

— Признаюсь, вчера я считал это глупостью, — сказал Лебедев. — Не саму помощь. Сумму. Пятьсот рублей на один дом, когда таких детей по городу тысячи. Думал, вы просто захотели красиво отказаться от награды.

— А теперь?

— Теперь у меня почему-то тепло на душе. Хотя бедной женщине до весны придётся думать, куда девать ваше добро.

— До весны большая часть будет съедена, сожжена или изношена. Потом кладовая снова опустеет.

Лебедев покосился на меня.

— Вы умеете испортить человеку даже хорошее чувство.

— Чувство не испортится от правды. Сегодня этим детям повезло. Загорелось платье нужной девушки, рядом оказался я, её отец решил заплатить, а Шувалов прибавил своё. Слишком длинная цепь случайностей, чтобы на ней держать пятьдесят восемь жизней.

— Но сейчас они сыты.

— Сейчас — да. И это уже немало.

Во двор внесли свёртки ткани. Среди серого полотна попались два куска синего и зелёного сукна. Девочки окружили их, споря, кому какой цвет идёт больше. Через месяц ткань превратится в рубахи, простыни и тёплые юбки. Через год они станут заплатами. Однако сегодня дети смотрели на неё как на придворный гардероб.

Я подумал, что половина стоявших перед нами больна не от несчастного случая и даже не от бедности. Они были больны от отсутствия будущего. Их кормили, пока находилась мука, учили молитвам и отдавали в услужение при первом удобном случае. Самые сильные становились грузчиками и подмастерьями, самые ловкие могли прибиться к ремеслу, а остальные исчезали в тех улицах, куда приличный человек не заходил после темноты.

— Их следовало бы учить, — сказал я. — Не только читать Псалтирь. Считать, писать, работать инструментом. Одних — столярному делу, других — ткачеству, кузнечному ремеслу, аптекарскому делу. Среди пятидесяти восьми наверняка найдётся человек, способный понимать книги лучше нас обоих.

— Лучше вас — возможно, — отозвался Лебедев. — Лучше меня — не позволю.

— Тогда придётся учить хорошо.

— Кто станет учить? Нужны мастера, помещение, книги. Ремесленник не бросит мастерскую ради сирот. А если детей отдать к нему, половину он превратит в бесплатных слуг.

— Значит, платить мастеру и проверять, чему он учит.

— Из каких денег? Ещё пятьсот рублей отдадите?

— Найду человека, у которого они есть.

— И каждый год будете устраивать пожар на знатной девице?

Я усмехнулся. Лебедев задавал правильные вопросы, на которые у меня не было правильных ответов. Понадобились бы постоянное содержание, надзор, обучение, правила, наказания без побоев, работа без превращения детей в рабов. Я знал, что подобные учреждения могут существовать. Но помнить об успехах Макаренко было не то же самое, что уметь стать Макаренко.

— Здесь нужен Макаренко, — произнёс я.

— Кто этот человек?

Слово вырвалось слишком легко. Я посмотрел на Лебедева. Он терпеливо ждал фамилию благотворителя, которому можно написать сегодня же.

— Великий человек, — ответил я. — Жаль, его сейчас нет в Петербурге.

— В Москве?

— Гораздо дальше.

— Выпишите его. Шувалов даст карету.

— Боюсь, даже его карета не доедет.

Лебедев спросил, чем прославился этот недоступный человек. Я сказал, что тот умел превращать беспризорников в людей, которые отвечают не только за себя, но и друг за друга, становятся мастерами, учителями и учёными. Объяснение прозвучало торжественнее, чем следовало. Доктор оглядел двор и заметил, что Агафья Матвеевна уже делает примерно то же самое, хотя книг об этом наверняка не писала.

— Начать можно с малого, — продолжил он. — Вы составили список больных. Составьте список тех, кто умеет читать, шить, считать. Найдите среди взрослых двух терпеливых. Не академия, зато через год дети будут знать больше, чем сегодня.

— А вы только что объясняли, почему ничего не получится.

— Я объяснял, почему не получится сразу. Это разные болезни.

Мы договорились, что он будет приезжать сюда дважды в неделю, пока я не разберусь с собственными делами. Агафья Матвеевна получила новую тетрадь для температуры, ран и лекарств. Услышав о второй тетради для занятий, она схватилась за голову, но всё же назвала троих старших детей, умевших читать, и вдову дьячка, которая иногда помогала с письмом.

Этого было слишком мало для системы и достаточно для первого шага. Я записал имя вдовы рядом с расходами на лекарства. Потом вспомнил о времени.

Карета Гендрикова ждала у ворот. Собственный извозчик Шувалова получил утро без меня и, вероятно, впервые за неделю пообедал вовремя. Варвара вернулась в родительский дом накануне вечером; сегодня я обещал осмотреть её вместе с Лебедевым.

— Успеем, — сказал он, заметив мой взгляд на часах приказчика. — До дома графа недалеко.

— Прошлый извозчик тоже так думал.

Выехать сразу не удалось. Дуня потребовала показать кукле, как правильно носить повязку, Федька спросил, когда ему разрешат выйти во двор, а мальчик с пальцами спрятался, чтобы я не снял лубок. Агафья Матвеевна нашла его за мешками с мукой и передала мне за воротник.

Когда карета тронулась, дети бежали рядом до угла. В руке у Дуни болталась кукла с перевязанным животом. Лебедев смотрел в заднее окно, пока серые рубахи не исчезли за снегом.

— Всё-таки тепло, — произнёс он. — Что бы вы там ни говорили.

— Я ничего не говорил.

— Именно поэтому.

Дом Гендриковых встретил нас непривычной тишиной. После четырёх дней у Шувалова, где по коридорам постоянно носили воду, рыбу и окровавленное полотно, здесь всё выглядело так, будто болезнь обязана соблюдать придворные приличия. Лакеи ступали бесшумно, двери закрывались без стука, в воздухе пахло воском и сухими цветами.

Нас провели в светлую гостиную на втором этаже. Варвара сидела возле окна в широком платье, правую руку держала на подушке. Бледность почти прошла. Волосы были собраны высоко, чтобы не касаться основания шеи. Рядом сидела её мать, а у стены стояли две служительницы.

— Вы опоздали всего на четверть часа, — сказала Варвара. — Значит, дети здоровы?

— Значит, сегодня я научился уходить вовремя.