В общем зале стало тише. Возчики разошлись по общей горнице, купец исчез вместе с сундуком. Двое мужчин у дальнего стола ещё сидели на прежнем месте. Кувшин опустел едва наполовину. Один встретился со мной взглядом и приветливо поднял кружку.

— Хорошо платят лекарям? — спросил он.

— Больные обычно считают, что слишком хорошо. Лекари думают обратное.

— В Петербурге, говорят, богатых много.

— Больных там ещё больше.

Его товарищ улыбнулся. На правой руке у него отсутствовала верхняя фаланга мизинца. Костяшки были сбиты, хотя сам мужчина выглядел так, словно весь день просидел в тепле.

— Далеко путь держите, Борис Петрович.

Имя он услышал от хозяйки. В этом не было тайны. Всё же я положил ладонь на спинку стула, ближе к сабле.

— В такую погоду любая дорога кажется дальней.

— Верно говорите. Отдыхайте спокойно. В Ельце люди добрые.

— Добрые люди обычно сообщают об этом реже злых.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем мужчина рассмеялся и плеснул себе ещё пива. Я взял саблю, поднялся по лестнице и попросил хозяйку запереть наружную дверь, когда последние гости разойдутся.

Отдельная горница оказалась тесной, но сухой: кровать, сундук, табурет и окно со ставнями. После крестьянских лавок перина могла считаться вершиной человеческого развития.

Я проверил пакет с бумагами и щеколду. Окно выходило во двор, ставни закрывались изнутри. Пистоль я перезарядил и положил под свёрнутый кафтан возле изголовья. Саблю прислонил к стене под правую руку.

Паранойя сохраняла жизнь чаще, чем храбрость. Черкасск научил этому достаточно убедительно. Я снял влажную рубаху, растёр ноги и осмотрел кожу. За месяц дороги прибавились потёртости, мозоли и два начинавших воспаляться участка на внутренней стороне бедра. Их я промыл тёплой водой и прикрыл чистой тканью. Затем растянулся на кровати.

Спина отозвалась целым хором боли. Перина обняла тело, тепло печи проходило через стену, дождь ровно стучал по крыше. Снизу доносились голоса, звон посуды и скрежет ножниц. Мальчишка жалобно спорил из-за волос. Хозяйка обещала оставить ему брови.

Я закрыл глаза всего на минуту. В памяти всплыл Черкасск: двор госпиталя, стол с дощечками, Устинья над котлом, Шульц с пером, Ефремов на площади. Прошёл месяц, а временами казалось, что стоит открыть дверь — и Фёдор снова предложит проверить окрестности, Данила потребует снять гипс, а Максим Фёдорович войдёт следом и начнёт ворчать из-за очередного долга.

Последняя мысль прогнала сон на несколько секунд. Мёртвые оставались ближе живых, особенно ночью. Я повернулся на бок и заставил себя думать о маршруте. Елец, Ефремов, Тула, Серпухов, Москва. Дальше Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочёк, Новгород и Петербург. Ещё один месяц. Возможно, чуть больше, если выпадет снег.

Внизу хлопнула дверь. Голоса стали тише. Кто-то поднялся по лестнице, прошёл по коридору и остановился неподалёку. Я приоткрыл глаза. За дверью послышался короткий скрип, затем шаги удалились.

Следовало встать и проверить щеколду. Тело отказалось выполнять приказ. Я слишком долго жил на обрывках сна, и мягкая постель наконец потребовала весь долг разом. Пальцы ещё лежали возле рукояти пистоля, когда темнота накрыла меня.

Проснулся я от холода. Узкая полоска металла прижималась к коже под челюстью. Лезвие пахло железом и луком. Чужая ладонь лежала на моём плече, удерживая на перине. В комнате было темно. За ставнями шумел дождь.

Я попробовал пошевелить пальцами. До пистоля оставалось меньше локтя. Человек за изголовьем сильнее прижал нож. Кожа болезненно натянулась, по шее скользнула тёплая капля.

— Не двигайся, а то убью.

— Убьёшь — останешься без лекаря, — произнёс я тихо, стараясь выглядеть как можно более уверенно.

Нож не дрогнул. Чужая ладонь сильнее вдавила плечо в перину.

— Значит, проснулся. Вставай медленно. Руки держи перед собой.

Голос показался отдалённо знакомым. Я точно слышал его внизу, явно он был одним из перепивших мужчин. Но сейчас он был совершенно уверенным, без толики той пьяной ленцы и дружелюбия, что были характерны для пьяниц.

Взгляд метнулся к оружию. До него было не больше длины локтя, но пока я буду тянуться, горло мне успеют перерезать как минимум один раз, а больше мне и не нужно. Да и оружие незнакомец держал правильно, отчего хватит короткого движения назад, чтобы вскрыть шею как консервную банку.

— Одеться позволишь?

— Позволю. Попробуешь схватить пистоль — дыр наделаю, пискнуть не успеешь.

Шутил он точно не собирался, но нож убрал. В темноте обозначалось ещё две фигуры, в которых также узнавались люди с первого этажа.

Мне бросили рубаху и кафтан. Одеваться под взглядом трёх пар глаз и ножом, который всё стремился воткнуться мне прямо между лопаток, было неудобно. Но я быстро натянул сапоги, забрал дорожную сумку, бумаги и всё необходимое. Пистоль забрать мне не дали, удостоверившись в хранящемся внутри заряде, как, впрочем, и саблю забрали.

— Куда ведёте?

— Узнаешь на месте.

— К больному?

На мгновение в комнате стало тихо. Человек с ножом толкнул меня к двери.

— Спускайся первым.

Я получил ответ и без слов. Ради ограбления меня прикончили бы во сне и спокойно обыскали комнату. Живым и со всеми инструментами лекаря уводили по единственной причине. Это немного успокаивало. Ровно до той минуты, пока я не вспоминал, что свидетелей подобных ночных прогулок редко отпускали домой.

Хозяйский двор мы пересекли через сарай. В кухне никто не проснулся. Под навесом фыркнул Карай и дёрнул привязь, услышав шаги. Я повернул к нему, но нож тут же упёрся в поясницу.

— Конь остаётся.

— В сумке половина того, что нужно лекарю. Вторая половина закреплена у седла.

— Снимем сами.

Худой уже шарил в перемётных сумах. Он забрал свёрток чистого полотна, кожаный футляр с запасными инструментами и маленький котелок. Караю чужие руки не понравились. Конь прижал уши и попытался цапнуть вора за плечо.

— Тихо, — сказал я. — Останься здесь.

Карай переступил копытами и проводил меня взглядом. За последний месяц я впервые уходил, оставляя ему седло и все вещи. Хотелось верить, что утром хозяйка заметит пропажу гостя и поднятый шум. С другой стороны, искать одинокого пражского лекаря в чужом городе никто не обязан.

Мы вышли через калитку на переулок. Дождь ослаб, зато ветер стал холоднее. Вода бежала вдоль заборов, грязь сразу забилась в сапоги. Человек с пистолем шёл впереди, худой держался сбоку, а главный конвоир дышал мне в затылок. Нож он прижимал к спине чуть ниже левой лопатки. Удар оттуда мог войти между рёбрами и достать до сердца. Из благих намерений людей так не сопровождают.

Елец спал. На перекрёстках горели редкие фонари, возле съезжей избы маячили двое служивых. Нас туда не повели. Перед каждым освещённым местом незнакомцы сворачивали в переулки, проходили через дворы и один раз перелезли через низкий плетень. Маршрут они знали прекрасно.

Я перебирал тех, кому мог понадобиться лекарь, которого следует похищать среди ночи. Беглый солдат. Контрабандист. Помещик, желающий скрыть рану после дуэли. Бунташный атаман, о котором предупреждали на постоялых дворах от Воронежа до Ельца.

Последнюю мысль пришлось отбросить. Атаман не стал бы лично держать нож у пленника. К тому же у моего провожатого была привычка чуть подворачивать правую стопу, а руки пахли дёгтем и конской мочой. Он мог числиться кем угодно, однако слишком хорошо знал конюшни и слишком плохо скрывал ремесло.

Возле северной окраины мы остановились под пустым навесом. Худой достал мешок.

— Голову наклони.

— Если утопите в первой канаве, инструменты пропадут зря.

— Говорливый ты, лекарь. Слишком говорливый. Язык прикуси, а то получишь. Руки не сломаю, нужен ты, но по почкам обхожу.

Мешок натянули до плеч и стянули шнурком. Запах старой муки забил нос. Меня повели дальше, придерживая за локоть. Под подошвами исчез булыжник, затем захлюпала глина. Через несколько минут мы прошли по деревянному настилу. Слева шумела вода. Вероятно, пересекли небольшую речку или мельничный рукав. Дальше дорога поднялась, ветер ударил в лицо даже сквозь ткань.