Иван переживал ночь с трудом. Он постоянно метался на постели, несколько раз бредил, сбрасывал одеяло. Дыхание стало частым, хриплым, с долгими паузами после приступов кашля. Дарья сидела рядом, подавала питьё по два глотка и каждый раз смотрела на меня так, словно по моему лицу можно было заранее узнать исход.

Я сам хотел бы его знать и много променял бы на нормальные анализы и антибиотики. Но их не было, лишь две пары рук, печь и горшок с кипятком. Даже дыхание приходилось отсчитывать по собственному пульсу.

Около полудня Иван перестал метаться. Сначала я принял это за ухудшение. Потом заметил, что дыхание стало глубже, а на лбу выступил пот. Жар отступал. Дарья сменила мокрую рубаху, вытерла мужа и снова укрыла. Через час он открыл глаза, узнал жену и попросил воды.

Пневмония иногда отступала именно так — резко, после нескольких суток жара, словно организм наконец находил в себе силы переломить болезнь. Радоваться было рано. За кратким улучшением могли прийти новый подъём температуры, гной в плевральной полости или сердечная слабость.

Поэтому из деревни я в тот день не уехал. На следующий тоже.

Барин разрешил мне остаться через приказчика. Тот изучил бумаги Карташева и назначил плату за постой и овёс. Я спал на лавке у Ивана, а когда кашель затихал, перебирался в холодные сени.

Деревенская жизнь быстро нашла применение лишнему мужчине. В первый день я натаскал воды. Во второй расколол поленницу, потому что Дарья не успевала следить за мужем и поддерживать огонь. На третий едва не получил копытом от коровы, пока поправлял дверцу хлева. По утрам кормил Карая и проверял подковы. После обеда осматривал Ивана, менял тряпки и заставлял его садиться хотя бы на несколько минут.

Руки покрылись трещинами. Спина после топора болела сильнее, чем после дня в седле. На четвёртые сутки я уже обсуждал с Дарьей, какое полено оставить для растопки, попутно понимая, что жизнь готовила меня к иному.

Отец Алексей приходил каждый день. Первое посещение прошло у порога. Он прочитал короткую молитву, спросил о состоянии Ивана и ушёл, оставив горшок мёда. На следующий день вошёл в избу после того, как вымыл руки тёплой водой с золой. Я проследил за этим лично. Священник ворчал, однако выполнил требование.

К разговору у проруби мы больше не возвращались. Он приносил еду, прислал служку помочь с дровами и попросил Дарью кипятить тряпки таким тоном, словно сам придумал это правило. Меня устраивало и такое отступление.

Иван поправлялся медленно. Жар окончательно исчез на третий день, боль в боку ослабла на пятый. Хрипы справа сохранялись, мокрота выходила тяжело, после десяти шагов по избе он начинал задыхаться. Я заставлял его двигаться понемногу, часто отдыхать и продолжать пить. Дарье велел кормить мужа небольшими порциями: жидкой кашей, ухой, яйцами, если удастся достать, и не пытаться вернуть ему силы одной водкой.

На шестой день Иван впервые вышел в сени. Стоял, опираясь на стену, бледный и мокрый от пота, зато на собственных ногах.

— До двора сегодня не ходи, — предупредил я. — Завтра дойдёшь до двери и обратно. Если снова поднимется жар или усилится боль в боку, Дарья сразу пошлёт за отцом Алексеем. Он найдёт лекаря в ближайшем городе.

Иван перевёл дыхание и посмотрел на меня.

— Она сказала, вы меня из проруби достали.

— В прорубь больше не лезь, пока весна не придёт. Желательно и после весны выбирать для купания дни, когда не приходится умирать от воспаления лёгких.

Он слабо улыбнулся.

— Отец Алексей говорит, Господь вас послал.

— Несколько дней назад он придерживался другого мнения.

— Батюшка редко признаёт ошибку вслух. Коли мёд принёс, значит, почти покаялся.

Из комнаты донёсся возмущённый кашель священника. Отец Алексей как раз вошёл через другую дверь и слышал последние слова.

— Болезнь не научила тебя держать язык за зубами, Иван, — сказал он.

Священник покачал головой, но в бороде спряталась улыбка.

Уехал я утром седьмого дня. Перед дорогой ещё раз выслушал грудь Ивана. Справа дыхание оставалось слабее, внизу сохранялся тупой звук, однако влажных хрипов стало меньше. Пульс был ровным. Больной прошёл от постели до стола без помощи и сумел произнести целую фразу, не прерываясь на вдох.

Письменные наставления я передал отцу Алексею и заставил его повторить главное: покой, питьё, питание, постепенное движение и немедленный поиск лекаря при возвращении жара. Священник выслушал без спора.

Дарья сунула мне в сумку хлеб, два варёных яйца и маленький горшок мёда. От платы я отказался. За последнюю неделю они и так скормили мне часть зимних запасов.

— Вы хоть весточку пришлите, когда до Петербурга доберётесь, — попросила она. — Батюшка прочтёт.

— Если найду человека, который едет обратно, пришлю. За мужем следи. Через неделю ему покажется, что он здоров и способен идти рубить лес. Привяжи к кровати, если потребуется.

— У нас верёвка крепкая найдётся.

Иван, сидевший возле печи, благоразумно промолчал. Отец Алексей проводил меня до околицы. Снег за неделю лёг плотнее, колеи замёрзли и держали копыта. Небо прояснилось впервые после метели.

— В столице куда подашься? — спросил священник.

— Сначала найду угол и конюшню. Потом попробую попасть в Медицинскую канцелярию, может быть и получится.

— Чужеземцев там хватает. Русские лекари на них сердятся, а всё равно зовут.

— Значит, постараюсь дать им ещё одну причину сердиться.

Он остановился у последнего плетня и перекрестил меня.

— Дорога после Твери тяжёлая. Держись почтового тракта и не уходи на зимники без проводника. Пусть Господь сохранит тебя.

— И вас. Ивана больше не крестите до полного выздоровления.

— Ступай уже, доктор. Пока я благословение обратно не взял.

Я тронул Карая. На повороте оглянулся. Отец Алексей всё ещё стоял у плетня, сложив руки на животе. За его спиной над избами поднимался дым.

Неделя обошлась мне почти в двести вёрст потерянного пути. Я мог злиться на деревню, на священника, на Ивана и на собственную неспособность проехать мимо. Злость всё равно ничего не меняла. Один человек остался жив. Для семи дней это был достойный результат.

Последний отрезок дороги занял ещё три недели. Москва осталась за спиной шумным и дорогим воспоминанием. В Твери я поменял подкову, в Торжке ждал расчистки тракта. Возле Вышнего Волочка пристал к почтовому обозу и перестал спрашивать дорогу у каждого встречного. Обоз шёл медленно, зато уверенно.

Карай похудел. Я тоже. Из пятнадцати рублей, полученных от Ефремова, осталось меньше девяти. Петербург приближался вместе с пониманием, что в столице деньги исчезнут быстрее дорожных вёрст.

Тридцать первого декабря обоз свернул к Царскому Селу, а я продолжил путь по Московской дороге.

До Нового года оставались сутки. Окрестности столицы встретили меня ровным холодом, белыми полями и неожиданным количеством людей. Навстречу тянулись сани, проезжали кареты, скрипели гружёные подводы. У Средней Рогатки стоял каменный путевой дворец. Чуть дальше дороги расходились, и столб с нарисованными руками указывал направления так понятно, что я едва не расчувствовался. После двух месяцев пути человеческая мысль о дорожном указателе казалась вершиной цивилизации.

Петербург угадывался впереди по дыму и далёкому гулу. Возле постоялых дворов мальчишки прибивали к воротам сосновые ветви. На крыльцах развешивали фонари, рабочие везли бочки со смолой и плошки для праздничной иллюминации. Кто-то уже запускал шутихи, пугая лошадей.

Все готовились веселиться. Я считал деньги и прикидывал цену комнаты.

Праздник мог подождать. Мне требовались жильё, стойло для Карая и работа. Письмо открывало дверь в Медицинскую канцелярию, хотя ещё предстояло выяснить, насколько широко. Чужеземный лекарь без проверяемого диплома вряд ли получит хорошую должность после одного разговора.

Оставался окольный путь: устроиться при госпитале, доказать умение и приблизиться к людям двора. Где-то в этом городе жила великая княгиня Екатерина Алексеевна. Через два года ей предстояло стать императрицей. Мне следовало оказаться рядом достаточно рано.