— Вы уходите? — спросила она.

— До церкви и обратно. Если он проснётся, давай по два-три глотка. При кашле сажай. Если перестанет отвечать или дыхание станет редким, пошли за мной мальчишку.

На улице снег поредел, однако ветер продолжал гнать его вдоль плетней. Карай стоял под навесом соседнего двора. Тот самый мальчишка держал повод и кормил коня хлебной коркой.

Я отдал ему копейку и попросил найти овёс. Потом направился к церкви. Люди у пруда разошлись. Прорубь уже затягивало снежной кашей. На досках осталась мокрая рубаха Ивана. Я поднял её и понёс с собой.

Церковь оказалась маленькой, деревянной, с одной главкой. Рядом стоял поповский дом. Из трубы шёл густой дым. Я постучал. Открыл пожилой служка с редкой бородой. Увидев мокрую рубаху в моей руке, он нахмурился, но впустил. Отец Алексей сидел за столом, переодевшись в сухой подрясник. Перед ним дымилась чашка чая.

— Лекарь всё же явился, — сказал он. — Садись, коли говорить пришёл. На дворе спорить грех и глупость.

— С последним согласен.

Я положил рубаху на лавку и сел напротив. Служка принёс вторую чашку. После улицы горячий чай обжёг пальцы даже через толстую керамику.

Священнику было около пятидесяти. Полное лицо, тяжёлые веки, аккуратно расчёсанная борода. На фанатика он не походил. Скорее на человека, привыкшего считать собственное слово последним в небольшой деревне.

— Как Иван? — спросил он.

— Жив. Тяжёлая болезнь лёгких. Ему трудно дышать, жар держится шестой день, в груди собирается мокрота. После погружения в ледяную воду положение стало хуже.

— Крещение человеку повредить не может.

— Вода повредить может. Холод повредить может. Удушье тоже. Таинство не отменяет работу тела.

Отец Алексей отпил чай.

— Говоришь уверенно. Бумаги твои я разглядеть не успел.

Я протянул удостоверение Карташева и рекомендательное письмо. Читать священник умел хорошо. Он задержался на печатях, дважды перечитал имя и вернул листы.

— Из Праги, значит. Католик?

— Крещён христианином, а этого нам пока для разговора хватит. Для обсуждения иного я сейчас пришёл.

— Иван много лет пребывал в расколе. Жена его просила помочь. Сам он согласился отречься от заблуждения.

— Он согласился в горячке. На ногах без помощи не держался. Вы раздели его на снегу и погрузили с головой в прорубь. Недолго ему было для встречи с Петром. На час позже бы я приехал — и всё, пришлось бы вам отпевание проводить.

— Так положено совершать полное крещение.

— Положено убивать больных?

Чашка стукнула о блюдце.

— Следи за языком, лекарь. Я его душу спасал.

— А тело едва не утопили. Если бы я пришёл на несколько минут позже, душа получила бы полную свободу от тела.

Священник покраснел.

— Ты в моём доме сидишь.

— И благодарен за чай. Это не меняет случившегося у проруби.

Он посмотрел на дверь, словно собирался позвать служку и выставить меня. Я ждал. Выгнать путника он мог. Запретить Дарье впускать лекаря тоже. Тогда Иван остался бы с женой, которая боялась ослушаться священника. Приходилось спорить и одновременно оставлять отцу Алексею путь назад.

— Молитва может поддержать больного, — продолжил я спокойнее. — Человеку легче терпеть страх, когда рядом есть вера. Только молитва не вправляет кости, не останавливает кровь и не очищает лёгкие от гноя. Господь дал людям разум. Пользоваться им тоже обязанность.

— Ты решил учить меня вере?

— Я пытаюсь объяснить границу, за которой вера становится оправданием чужой смерти.

Он молчал. В печи треснуло полено. Я вспомнил другую палату, белые стены и сладковатый запах гниющей плоти.

Девочке было девять лет. За неделю до больницы она потерялась возле дачного посёлка и несколько часов просидела в снегу, дожидаясь, пока её найдут. Соседи предлагали вызвать скорую, но отец запретил. Их община считала врачей людьми, мешающими Божьей воле. Руку мазали маслом, обматывали шерстью и читали над ней молитвы. Когда боль ушла, родители приняли это за исцеление.

К нам её привезла тётка. Кисть почернела до запястья, из-под повязки текла бурая жидкость, давление падало. Инфекция уже пошла вверх по руке.

Кисть спасти было невозможно. Перед операцией мать схватила меня за халат и потребовала ждать чуда до утра. Девочка лежала за дверью в септическом шоке, а взрослая женщина боялась дать согласие на ампутацию.

Разрешение получили через отца и заведующего. Я ампутировал по нижней трети предплечья. Очнувшись, девочка спросила, вырастет ли новая рука. Ответить сразу я не смог.

Родители потом обвинили врачей. Осознать собственную вину оказалось для них тяжелее, чем назначить виноватого в белом халате.

— В моей стране была девочка, — проглотив тяжёлую слюну, я выдохнул. — Она обморозила руку. Родители долго не пускали к лекарям. Молились и ждали чуда. Когда антонов огонь пришёл, пришлось отнять кисть вместе с частью предплечья. Девочка осталась жива и на всю жизнь стала калекой. Родители решили, что виноват человек, который провёл операцию.

Отец Алексей нахмурился.

— Ты был тем человеком?

— Я.

— И сейчас обвиняешь родителей?

— Они любили дочь. В этом сомнений нет. Их любовь подчинилась страху и чужим словам. Человек, которому они верили, убедил их ждать. Вот его вина была тяжелее.

Священник провёл большим пальцем по краю чашки.

— С молитвой та девочка могла бы умереть. Без молитвы тоже могла.

— Верно. Лекарь не всемогущ. Я терял людей после правильного лечения и спасал тех, чьи шансы казались ничтожными. Разница в том, что мы обязаны использовать всё доступное, пока человек жив. У проруби вы отняли у Ивана часть оставшихся сил, потому что связали воспаление лёгких с тем, как он складывает пальцы при крестном знамении.

— Раскол опасен для души.

— Тогда разговаривайте с ним, когда жар спадёт и он сможет понимать слова. Сейчас спор двух и трёх перстов его лёгким безразличен.

Отец Алексей поднялся и прошёл к окну. За мутным стеклом метался снег.

— Ты думаешь, я желал ему смерти?

— Думаю, вы были уверены в своей правоте, но в данном случае она его убить была способна. — я отпил чаю, — Не хочу обвинять, не моё это дело, но давайте пока договоримся, что сейчас вы мешать не станете. Если такое желание крещение провести, то меня в православие перевести можете — мне нет разницы, как молиться и во что священник одет.

Он резко повернулся. Я приготовился услышать приказ убираться. Вместо этого священник спросил:

— Спасти его можешь?

— Попытаться могу. Главного лекарства у меня нет, и болезнь зашла далеко. Нужны тепло, покой, питьё, постоянный уход. Возможно, потребуется несколько дней. Сегодня ночью он может умереть даже при всём этом.

— А если выживет?

— Тогда ещё долго будет слаб. В дорогу и на тяжёлую работу его отпускать нельзя. Крещение в проруби тоже придётся отложить.

Священник вернулся к столу. Раздражение с лица не исчезло, но прежней уверенности уже не было.

— В деревне чужих без ведома барина надолго не оставляют. Земля его, избы его. Приказчик спросит, кто тебя кормить станет и где коня держать.

— За еду и овёс заплачу. Мне нужно разрешение остаться у Ивана хотя бы до утра. Если он переживёт ночь, решу, сколько ещё смогу сделать. В Петербург я спешу, однако бросить его сейчас не получится.

— После наших слов помощи моей просишь?

— Прошу не для себя. И не прошу согласиться со мной во всём. Просто не мешайте Дарье сохранить мужа.

Отец Алексей налил себе остывшего чая, но пить не стал.

— С барином поговорю. Он сейчас в усадьбе, за лесом. Думаю, дозволит тебе остаться. До ответа живи у Ивана и делай, что считаешь нужным.

Я поднялся.

— Тогда мне пора к больному.

Священник посмотрел на мокрую рубаху, лежавшую на лавке.

— Я зайду позже. Без проруби.

За дверью снова выл ветер. До Петербурга оставались сотни вёрст, снег уже заметал дорогу, и каждый потерянный день приближал настоящую зиму. Но в третьей избе за амбаром человек пытался сделать следующий вдох, так что сегодняшней наградой будет не пара-тройка лишних километров, а спасённая человеческая жизнь.