Дождь лил третьи сутки подряд и пропитал меня полностью. Вода стекала с краёв шляпы за воротник, активно хлюпала в сапогах и собиралась под седлом. Одежда ещё сохраняла видимость защиты, но теперь весила столько, будто я прихватил с собой часть Дона.

Карай переставлял ноги осторожно. Дорога под копытами давно перестала быть дорогой и превратилась в длинную полосу жидкой глины, где колеи доходили почти до колена. В некоторых местах приходилось съезжать на обочину, рискуя угодить в канаву. Следы недавнего обоза тянулись впереди, постепенно наполняясь мутной водой.

Я отпустил повод и позволил коню самому выбирать место для каждого шага. За месяц мы с ним успели договориться о многом. Я отвечал за направление, еду и ночлег. Карай решал, по какой стороне лужи у нас больше шансов сохранить целыми ноги и мою шею. Судя по тому, что до сих пор мы оба оставались живы, со своей частью договора он справлялся лучше.

В прошлой жизни я потратил бы пять часов от силы, и то с учётом ожидания в аэропорту. Да даже поезд не казался таким уж медленным средством передвижения, ведь сейчас за спиной остался целый месяц. С казаками войсковой почты я проехал лишь первые дни. На крупной заставе маршрут сменили, как и предупреждал Карташев: донесения отправились к Царицыну, а меня направили севернее, через Воронеж. Дальше я снова ехал один. Впереди лежал ещё месяц пути, если осень не сорвётся в зиму, Карай не захромает и мосты не разнесёт паводком, что случалось с неприятной регулярностью.

Последнее случалось подозрительно часто. Карташева карта показывала крупные города и главные дороги не так уж и часто, а вот между ними... Там приходилось надеяться на всё, и чаще всего на людей, хотя и слова их нередко приводили к тому, что приходилось делать длинные крюки.

За месяц я научился спрашивать дорогу минимум у троих и верить направлению, которое совпадало хотя бы у двоих. В сложных случаях решение принимал Карай. Конь лучше людей понимал, куда недавно прошёл обоз и где можно найти овёс.

Ещё я освоил сон сидя, полусидя и на крестьянской лавке длиной в три четверти моего роста. Плащ заменял одеяло, сумка — подушку. Задница за время пути превратилась в квадрат. Ещё неделя в седле — и ею можно будет размечать прямые углы для строительства будущих госпиталей.

Я усмехнулся собственным мыслям и сразу получил по лицу холодной веткой. Край дороги зарос мокрым кустарником. Пришлось пригнуться к гриве Карая и выругаться.

— Смешно тебе, скотина?

Конь дёрнул ухом. За прошедший месяц он прекрасно изучил, как я общаюсь, и давно перестал принимать оскорбления на свой счёт.

Дорога поднялась на невысокий холм. В серой пелене впереди появились поля, тёмные полосы огородов и первые крыши. Чуть дальше угадывались церковные главы. Я приподнялся в стременах, тут же пожалел об этом и снова опустился в седло.

Елец. Город выглядел небольшим: частокол, низкие дома, несколько колоколен. В этот миг Елец казался мне прекраснее Рима. Там наверняка получится отыскать тёплую постель, горячую еду и хоть минимальный комфорт. При особом везении мог найти и кровать с мягким тюфяком.

До окраины оставалось меньше версты. Карай тоже почуял жильё и пошёл бодрее. За плетнями мокли опустевшие огороды, редкие прохожие спешили под крыши. У въезда дорогу перегораживала деревянная рогатка. Под навесом теснились четверо служивых. Двое грели руки над жаровней, третий сидел на скамье, а четвёртый вышел под дождь и поднял ладонь, надвигая шляпу глубже. По лицу было видно, что меньше всего на свете он желал проверять очередного мокрого путника.

— Остановись! Кто таков и куда следуешь?

— Борис Петрович Сверидов, лекарь. Еду в Петербург через Москву.

— Бумаги показывай.

Я спешился. Ноги выпрямились не сразу, и несколько секунд пришлось держаться за седло. Служивый терпеливо наблюдал за моими мучениями с лёгкой улыбкой на губах. Пакет Карташева лежал под рубахой, завёрнутый в промасленное полотно. Влага до него не добралась. Я вынул удостоверение с описанием моей внешности, Карая и оружия, затем подал предписание заставам. Постовой уставился на строки так сосредоточенно, что сразу стало ясно: либо читал он медленно, либо вовсе надеялся узнать документ по печатям, причём второе казалось наиболее вероятным.

— Пражский, значит, лекарь? — спросил он, переворачивая лист вверх ногами, а затем поспешно возвращая обратно.

— Родом из Праги. В Черкасске был при Войске Донском.

Упоминание войска и красный воск произвели должное впечатление. Служивый позвал сидевшего под навесом десятника. Тот уже бодро пробежался по бумагам, к моему удивлению даже не стал задавать лишних вопросов насчёт оружия, висевшего у меня на седле.

Пока десятник разглядывал печати, я разглядывал его. Мужчине едва исполнилось сорок, хотя одутловатое лицо добавляло лет десять. На щеках и возле носа проступала сеть мелких красных сосудов. Белки глаз отливали желтизной. Когда он вернул лист, рукав сдвинулся, открывая непривычно красную ладонь.

По отдельности каждый признак мог оказаться случайностью. Вместе они складывались в знакомую картину.

— Документы в порядке, — сообщил десятник. — На постоялом дворе у рынка место найдёшь. Из города выезжать станешь, снова бумагу покажешь.

— Покажу. И совет вам дам, если не обидитесь.

Он нахмурился.

— Какой ещё совет?

— Водку бы тебе хотя бы на месяцок оставить для других и жирного есть поменьше. Если появится тяжесть справа под рёбрами, живот начнёт расти или желтизна усилится — значит, дело дрянь и пора врача искать.

Десятник посмотрел на меня с подозрением, затем машинально прикрыл ладонь рукавом.

— Ты меня и пальцем не трогал. Откуда взял?

— Глаза желтеют, ладони красные, на лице мелкие сосуды проступили. Печень просит пощады.

Служивые у жаровни перестали скрывать улыбки. Один из них кашлянул в кулак.

— Говорил я тебе, Фомич, — заметил он. — Третья кружка по вечерам лишняя.

— Тебе первая лишняя, — огрызнулся десятник и снова повернулся ко мне. — Проезжай, лекарь. И языком своим в городе осторожнее работай.

Рогатку оттащили. Я забрал бумаги и повёл Карая рядом, давая затёкшей спине хоть немного распрямиться.

Город начинался почти сразу за заставой. Дорога стала шире, однако грязи меньше не сделалось. Вода бежала между домами, несла щепки, солому и конский навоз. Под навесами лавок прятались последние торговцы. Пахло мокрым деревом, дымом, кожей и хлебом. Последний запах заставил желудок сжаться.

Постоялый двор у рынка я нашёл по вывеске с нарисованной кружкой. За воротами располагались конюшня, сарай и длинный дом. Я осмотрел корм, поторговался с конюхом и передал ему повод.

— Спину вытри насухо, — предупредил я. — И воды сразу много не давай. Сначала пусть отдышится.

— Сам знаю, барин.

— Если бы все знающие делали как знают, лекарям жилось бы гораздо скучнее.

Конюх фыркнул, но мешковину для Карая всё же принёс. Я снял с седла сумки, проверил пистоль, саблю и направился в дом.

Тепло ударило в лицо сразу за дверью. В общем зале топилась печь, возле неё сушились плащи. Под потолком стоял табачный дым. Пахло щами, жареным луком и тестом. Я замер на пороге, наслаждаясь ощущением сухого пола под ногами. Хотелось снять сапоги, лечь возле печи и приказать всем оставить меня в покое до весны.

Хозяйка оказалась широкой женщиной лет сорока пяти, с красными от жара щеками и связкой ключей на поясе. Она оценила мокрый плащ, оружие, сумки и остановила взгляд на сапогах, с которых уже натекала лужа.

— Ночевать станете или только поесть?

— Ночевать, ужинать и сушиться. Если кровать мягкая, готов остаться до утра. Если очень мягкая, останусь до полудня.

— Перина есть. За отдельную горницу восемь копеек, ужин отдельно, конюшня тоже отдельно.

Цена была выше, чем на окраинных дворах. Пятнадцать рублей Ефремова позволяли пережить подобную наглость. Я выложил деньги и попросил принести всё горячее, что уже готово. Хозяйка заметно подобрела, позвала мальчишку и велела отнести мои сумки наверх. В зале сидело меньше десятка гостей. Трое возчиков обсуждали дорогу к Туле. У окна дремал купец, положив руки на дорожный сундук. Остальные не обращали на меня внимания.