— Я могу помочь вам, Борис Петрович, — продолжил он. — С профессорами, канцелярией, хорошим стеклом, весами и химической лабораторией. Могу добиться, чтобы ваши опыты рассматривали по результату, а не по происхождению лекаря. Взамен вы станете делиться тем, что знаете.

— Делиться всеми знаниями?

— Начните с того, что готовы показать. Потом посмотрим, насколько вы разумны, а я полезен.

Предложение не содержало обещаний дружбы и потому выглядело честно. Ломоносов хотел знания. Я хотел защиты, лабораторию и доступ к людям, возле которых решалось будущее страны. Обмен мог устроить обоих, пока один из нас не решил, что отдал больше.

— Вы просите без цены за помощь.

— Сегодня цена равна вашему свободному пути по улице. Я могу постараться уменьшить число ваших возможных врагов.

Я ничего не обещал. Ломоносов назвал адрес дома, дни работы в академической лаборатории и имя служителя, которому следовало передать записку. Контакты были даны буднично, словно речь шла о покупке угля.

Перед нами открывалась набережная. За белой полосой льда темнели проруби, над ними поднимался пар. На другом берегу город растворялся в снежной мгле.

У меня оставался вопрос, ради которого стоило рискнуть возникшим расположением.

— Мне нужна встреча с Екатериной Алексеевной.

Ломоносов замедлил шаг. Он не переспросил, какую Екатерину я имею в виду.

— Вы говорите о великой княгине?

Я подтвердил. Ломоносов спросил о цели встречи.

— Этот ответ я предпочту отдать ей самой.

Михаил Васильевич остановился. Ветер трепал полы его камзола, позади звенели колокольчики саней. Он рассматривал меня долго и на этот раз без веселья.

— Слишком большие амбиции для лекаря, которого утром забрали из чужого дома, — сказал он. — И слишком ранние.

— Значит, позже вы сможете устроить разговор?

— Я сказал лишь, что нынче рано. Великая княгиня любит людей занятных и умеет узнавать о них без приглашения. Если продолжите удивлять Петербург с прежним усердием, она сама вас найдёт. Девушка она неглупая.

Раз уж Ломоносов не боялся назвать будущую императрицу княгиней, то его явно не так сильно страшили титулы.

— Вы с ней знакомы?

— В столице все с кем-нибудь знакомы. Полезнее знать, кто кого слушает.

Он протянул руку. Перчатка была в мелких ожогах, на большом пальце темнело старое чернильное пятно.

— Подумайте о моём предложении, Борис Петрович. И сочините новую легенду. Эту даже опровергать скучно.

Я пожал его руку. Ладонь оказалась широкой, хватка тяжёлой.

Ломоносов развернулся и пошёл обратно к ожидавшей карете. Через несколько шагов его окликнул служитель, выбежавший из ворот с папкой. Михаил Васильевич забрал бумаги, продолжая движение, и уже на ходу раскрыл верхний лист.

Я остался посреди улицы. Снег ложился на плечи, извозчики ругались у перекрёстка, ветер гнал по мостовой серую позёмку. Где-то за стенами коллегии профессора решали, имею ли я право лечить людей. В кармане лежал адрес человека, который мог открыть мне химическую лабораторию и дорогу к Екатерине, если сочтёт обмен выгодным.

Ломоносов сел в карету, ещё раз взглянул на лист и что-то сказал кучеру. Лошади тронулись. Красный камзол на миг показался в окне, затем экипаж скрылся за снежной завесой.

Ломоносов исчез в снежной завесе, а я ещё некоторое время стоял посреди улицы, сжимая в кармане бумажку с адресом. Ветер пробирался под ткань, пронзая одежду, но уходить не хотелось. Утро вышло динамичным, и знакомство с Михаилом Васильевичем стало, пожалуй, самым результативным со времени моего переселения в это тело.

Обмен, предложенный учёным, выглядел опасным. Все полезные знакомства в Петербурге почему-то начинались с угрозы, ареста или огнестрельной раны. Возможно, столичное общество просто не знало иных способов представиться.

Я наконец двинулся к дому Лебедева, за последние недели превратившемуся одновременно в жильё, больницу и мастерскую. Ноги за время заседания и прогулки успели замёрзнуть, желудок напоминал, что утренний чай остался нетронутым рядом с Иваном Сергеевичем, а собственный аппарат теперь лежал под печатью коллегии. Радоваться следовало осторожно, но причины для радости всё же имелись.

На углу возле закрытой табачной лавки сидел человек. Деревянная скамья стояла под узким навесом, поэтому снег почти не доставал её. Мужчина наклонился вперёд, упёр локти в колени и тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. На таком морозе люди садились лишь по двум причинам: ноги больше не держали либо идти становилось некуда.

На нищего он не походил. Тёмно-зелёное пальто было сшито из хорошего сукна и аккуратно подогнано по плечам, серебряные пуговицы тускло блестели под снегом. Сапоги давно носили, однако чистили тщательно. Рядом лежала трость с костяным набалдашником, возле лавки ждал молодой слуга, растерянный и явно не знавший, чем помочь хозяину.

Я прошёл ещё несколько шагов и остановился. Мужчина прижимал правое предплечье к животу, удерживая его левой рукой. Правый рукав был короче левого и заканчивался кожаным чехлом возле запястья.

— Вам дурно? — спросил я, возвращаясь к скамье.

Мужчина поднял голову. Ему было около сорока, хотя глубокие складки у рта и седина на висках прибавляли ещё несколько лет. Лицо оставалось породистым и твёрдым даже сейчас. Глаза быстро прошлись по моему кафтану, рукам и кошельку на поясе.

— Если вы предлагаете водку, молитву или чудесную мазь, ступайте дальше, — произнёс он. — Всё это уже пробовали, иногда одновременно.

Разговаривал он ясно, без пьяной рыхлости и попытки вызвать жалость. Такой пациент нравился мне заранее, хотя обещать что-либо было рано.

— Я лекарь. Для начала предлагаю осмотр.

— Лекарь на улице без саквояжа?

— Саквояж утром арестовали вместе с хозяином. Хозяина уже отпустили, судьба инструмента пока под вопросом.

Угол его рта дрогнул. Боль тут же вернула лицу прежнее выражение. Мужчина закрыл глаза и сильнее сжал правое предплечье. Я сел рядом, оставив между нами пол-локтя.

— Где болит?

— В ладони.

Я посмотрел на пустой короткий рукав. Он заметил мой взгляд и откинул кожаный чехол. Кисти не было. Культя заканчивалась чуть выше лучезапястного сустава неровной светлой полосой. Рана зажила давно: сухая кожа обычного цвета, никакой припухлости, трещин или свежих потёртостей. Через середину рубца тянулось небольшое втяжение. Хирург сделал столько, сколько умел и позволили обстоятельства.

— Могу коснуться?

Мужчина кивнул, предупредив, что выше рубца чувствительность сохранена. Я согрел пальцы дыханием и осторожно ощупал культю. Кожа оставалась холодной после улицы, воспаления не было. Надавливание на рубец вызывало неприятное покалывание, но та боль, которая согнула пациента на скамье, от прикосновения почти не менялась.

— Теперь больнее?

— Так же. Большой палец тянет к мизинцу, остальные свело. Ногти входят в ладонь, будто я сжал кулак и не могу разжать. Пальцев нет четвёртый год, а ногти, проклятые, растут исправно.

Диагноз был понятный. Нервы, которые прежде приносили сведения от кисти, никуда не исчезли. Мозг продолжал ждать от них сигналы и хранил карту отсутствующей руки, что и приносила фантомные раны. И чем дальше развивалось оружейное искусство, чем больше становилось ранений от осколков, тем больше становилось ветеранов, испытывающих такую фантомную боль. Но вот как её лечить — даже моё время не объясняло.

— Когда лишились кисти?

— Под Гросс-Егерсдорфом. Прусское ядро забрало ладонь. Я ещё удержался в седле, хотя толку от этого оказалось мало. Кавалерист без правой руки годится разве что рассказывать, как следует воевать другим.

Он представился Петром Алексеевичем Вельяминовым, отставным ротмистром. После ранения Вельяминов выжил, получил отставку и с тех пор объехал врачей Петербурга, Москвы и Риги.

Лечили его старательно. Пускали кровь, ставили пиявок на плечо, натирали культю камфорой и скипидаром, давали опий, велели купаться в холодной воде и держать руку над горячими углями. Один немецкий доктор нашёл болезнь в селезёнке, другой посоветовал жениться. Последнего Вельяминов запомнил особенно хорошо, поскольку был женат уже двенадцать лет.