— Опий помогает? — спросил я.

— Заснуть помогает. Потом просыпаюсь с тем же кулаком. Иногда боль отпускает на неделю, иногда возвращается трижды за день. Нынче прихватило в санях. Я велел остановиться, потому что дома дети. Не люблю, когда они видят меня таким.

С хирургической точки зрения делать здесь было нечего. Культя сформирована терпимо, кожа цела, признаки невромы при грубой проверке отсутствовали. Можно было повторить опий, предложить тепло, массаж, новую мазь и присоединиться к длинной очереди людей, которые уже брали с него деньги.

Вместо этого я смотрел на его левую кисть. Пальцы сжимали трость. В отполированном набалдашнике расплывалось кривое отражение руки. И тут идея пришла совершенно неожиданно. Зеркальный ящик. Отражение здоровой руки обманывало мозг, позволяя увидеть отсутствующую конечность и разжать её.

— Пётр Алексеевич, я не могу обещать, что вылечу вас. Причины вашей боли лежат выше рубца, а возможно, и выше плеча.

— Голову мне уже лечили, — сухо сообщил он. — Бритый затылок и три нарыва ничем не помогли.

— Я говорю о том, как тело помнит руку. У меня есть одна мысль. Она покажется вам глупой, зато не требует крови, огня и лекарств.

Вельяминов открыл глаза. Приступ понемногу слабел, хотя пальцы левой руки всё ещё белели на трости. Я назвал адрес Лебедева и попросил приехать завтра утром до общего приёма. Если опыт не поможет, он потеряет час и получит право добавить меня к списку столичных дураков.

— Плату берёте вперёд? — поинтересовался ротмистр.

— После. И лишь за пользу.

— Молодой человек, такие слова разорят вас быстрее любой ошибки.

— Поэтому Андрей Павлович не доверяет мне вести счёт.

Он повторил адрес слуге и позволил помочь себе подняться. Когда Вельяминов взялся за дверцу саней, новый спазм прошёл по отсутствующей кисти. Лицо его побелело, однако ни звука он не издал.

Я дождался, пока сани скроются за поворотом, и продолжил путь. В кармане по-прежнему лежал адрес Ломоносова. За последний час у меня появился ещё один опыт, который стоило бы ему показать лишь после того, как он сработает.

Лебедев встретил меня в передней. За время моего отсутствия он успел представить по очереди тюрьму, пытку, ссылку и тайное убийство, причём последнее почему-то казалось ему самым вероятным. Увидев меня целым, Андрей Павлович сначала обнял меня, затем оттолкнул и потребовал объяснений.

Я рассказал о заседании, Ломоносове и оставленном под печатью аппарате. Про предложение лаборатории умолчал до тех пор, пока мы не закрыли дверь кабинета. Лебедев выслушал, сел в кресло и несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Вас утром увезли солдаты, — наконец произнёс он. — К вечеру вы возвращаетесь знакомым Михаила Васильевича. Я начинаю бояться оставлять вас одного.

— Правильное нежелание. Завтра будет ещё один пациент.

Доктор прикрыл глаза. Узнав про отсутствующую кисть и боль в ней, он заметно успокоился: болезнь хотя бы не грозила взрывом, пожаром или новой комиссией. Спокойствие исчезло, когда я попросил зеркало из его спальни.

— То самое, которое мы вчера тащили к операционному столу?

— Оно достаточно высокое, а раму можно снять.

— Оно стоило сорок два рубля и ехало из Венеции дольше, чем вы добирались из Праги.

— Вот и проверим, чего стоят итальянцы против русской медицины.

Андрей Павлович заявил, что русская медицина прекрасно обходилась без участия его спальни, но согласился, перенеся ту в мастерскую, где вынули из тяжёлой рамы. Для ящика подошли доски, оставшиеся после изготовления футляров под турникеты. Я велел Фоме принести пилу, тонкие рейки и мягкую ткань, затем мелом наметил размеры. Короб получался длиной в две ладони, с открытым верхом и двумя отделениями. Зеркальная пластина вставала посредине вертикально. Вельяминов должен был положить здоровую руку перед стеклом, а культю спрятать за ним.

Со стороны левого глаза отражение покажется правой кистью. Мозг увидит две руки, хотя одна будет существовать лишь в стекле.

Лебедев обошёл стол и посмотрел внутрь. Устройство явно не произвело на него впечатления.

— Вы собираетесь лечить человека его отражением?

— Считайте, что так. Иногда решение лежит на поверхности.

Объяснение доктора не удовлетворило, зато плотницкая работа увлекла. Он потребовал обить края сукном, чтобы пациент не оцарапал культю, и предложил сделать в торцевой стенке полукруглые вырезы. К полуночи короб стоял на столе. Зеркало удерживали четыре рейки, щели закрывала тёмная ткань, а внутренние доски я натёр воском, чтобы руки скользили свободно.

Проверить устройство пришлось на себе. Я сел точно напротив перегородки, спрятал правую руку и положил левую перед зеркалом. Отражение послушно превратилось в правую. Когда я пошевелил пальцами, на короткое мгновение возникло странное чувство, будто спрятанная кисть тоже двинулась.

— Фокус, — заключил Лебедев. — Хороший, однако всё равно фокус.

— Главное, чтобы им легче стало.

— А если не станет?

— Вернём зеркало в спальню и забудем разговор.

Вельяминов приехал раньше назначенного времени. За окнами только серело, Марья растапливала печи, а Фома ещё протирал снег в передней. Ротмистр вошёл без слуги, снял кафтан и сразу заметил деревянный короб на столе.

Ночь он почти не спал, и это отразилось на лице. Под глазами легли тёмные круги, движения стали резкими. Правое предплечье Вельяминов держал прижатым к груди, словно боялся задеть невидимые пальцы о мебель.

— Вот ваша мысль? — спросил он. — Ящик и зеркало?

— Ещё понадобятся две руки. Одну вы принесли, а дальше — моя забота.

Шутка прошла мимо. Вельяминов сел, позволил снять кожаный чехол и положил левую кисть в ближнее отделение. Я передвинул короб, добиваясь правильного угла. В зеркале появилась правая рука с целыми пальцами, лежавшая точно там, где должна была находиться утраченная.

Ротмистр замер. Его взгляд остановился на отражении.

— Уберите зеркало.

Он резко отдёрнул здоровую руку. Отражение исчезло. Стул скрипнул по полу, Вельяминов поднялся и прижал культю к груди.

— Пётр Алексеевич, боль усилилась?

— Я сказал, уберите эту дрянь.

Лицо его налилось кровью. Злость прикрывала испуг, и делала это плохо. Лебедев двинулся к зеркалу. Я остановил его жестом и остался сидеть. Если сейчас нависнуть над Вельяминовым вдвоём, он уйдёт.

— Вы знали, что это отражение, — сказал я. — Всё равно на мгновение увидели свою руку.

— Именно поэтому я велел убрать.

— Что почувствовали?

Вельяминов не ответил. Он смотрел на пустое отделение, тяжело дыша. Я ждал, пока гнев даст место любопытству. Военные часто терпели боль лучше, чем беспомощность, а сейчас он впервые увидел действие, которое мог совершить сам.

— Пальцы словно дёрнулись, — признал он наконец. — Все разом. Потом кулак сжало ещё сильнее.

— Значит, голова поверила глазам хотя бы на мгновение. Этого мы и добивались.

— Вы обещали облегчение, Борис Петрович.

— Этого и добиваюсь.

Ротмистр посмотрел на дверь. До неё оставалось шесть шагов, и никто не собирался его удерживать. Я предложил вернуть чехол, выпить чаю и уехать. Попытку можно было повторить через неделю либо никогда. Вельяминов медленно сел.

— Что требуется делать?

— Положить обе руки. Культю спрячьте за зеркалом. Смотрите только на отражение и повторяйте движения, которые я покажу.

При слове «культя» он напрягся. Правое предплечье осталось возле груди.

— Она не любит тесных мест.

— Внутри достаточно пространства, края закрыты сукном. Я не стану касаться вас без предупреждения.

— Дело не в краях. Когда двигаю остатком руки, пальцы сжимаются сильнее.

Вот чего он боялся. Чтобы спрятать предплечье за зеркалом, требовалось опустить плечо и разогнуть локоть. Такое движение уже запускало знакомый спазм. Вельяминов предпочитал неподвижность, потому что любое действие подтверждало присутствие мучительной кисти.