Ломоносов пришёл после заката. Он принёс известие, что канцелярия готова собраться утром: смерть дворянина и пожар оказались убедительнее прежних просьб. Я передал ему всю стопку.

— Здесь всё, что мы знаем об эфире, включая ошибки, — сказал я. — Завтра это получит канцелярия. Потом нужно напечатать правила и разослать их врачам, хирургам и аптекам. Чем скорее правильный способ станет доступен, тем труднее будет продавать тайну.

Михаил Васильевич пролистал первые страницы и задержался на описании остановки дыхания Берестова. Он напомнил, что открытые записи дадут новым людям возможность повторить опыт. Я согласился. Возможность у них уже была, только вот важных знаний не хватало.

— Значит, хотите отдать своё преимущество, — произнёс он. Вопроса в голосе не слышалось, только проверка окончательного решения.

Я посмотрел на закопчённую карточку Павла Семёнова, лежавшую возле чернильницы. Моё имя на ней уцелело лучше человека, которым его прикрывали.

— Преимущество, из-за которого другие работают вслепую, слишком похоже на соучастие в убийстве. А я, знаете ли, не большой любитель копить список смертей на своём счету. Пусть повторяют способ, но сначала сделаем так, чтобы они могли повторить и меры безопасности.

Ломоносов собрал листы, перевязал их шнуром и поставил на узле свою печать. Утром предстояло убедить Медицинскую канцелярию, что запрещать эфир уже поздно, а скрывать его устройство опаснее самого вещества. На этот раз я собирался спорить за право работать вместе.

В Медицинскую канцелярию я снова пришёл сам. Это обстоятельство следовало бы счесть признаком возросшего доверия к учреждению, однако двое солдат у дверей всё равно проверили моё имя по списку, а писарь отобрал чернильницу, словно я собирался утопить в ней кого-нибудь из профессоров.

В зале уже стоял аппарат. Его отмыли от копоти, сменили обгоревшую тесьму и поставили посреди стола рядом с тремя склянками. В одной находился эфир Фишера, две другие привезли из комнат Ладыгина и подвала Ефремова. Мутные остатки чужих опытов выглядели убедительнее любой моей речи.

Ломоносов сидел у окна с запечатанной стопкой записей. Напротив расположились Рейзер, Крузе, Шиллинг и ещё несколько членов канцелярии. Фишер выбрал место у двери. После побега писаря Жилина он выглядел человеком, который заранее оставил себе свободный путь к отступлению.

Рейзер открыл заседание перечислением последствий. Один дворянин погиб, полицейский получил ожоги, в городе нашли ещё два адреса, где собирались применять неизвестную смесь. Затем он предложил объявить усыпление эфиром незаконным и карать за него как за умышленное причинение вреда.

Крузе поддержал запрет. По его мнению, способ невозможно было доверить хирургам, если даже его создатель однажды остановил дыхание больного. Шиллинг добавил, что государство обязано пресечь опасное увлечение прежде, чем оно доберётся до госпиталей.

— До госпиталей оно уже добралось, — сказал я. — Жилин продал копии трём людям. Ефремов успел перепродать их дальше. Мы знаем лишь тех, кого назвали на допросе.

Рейзер возразил, что тем более следует изъять записи и уничтожить аппараты. Он говорил уверенно, будто эфир исчезнет вместе с казённой бумагой. На столе перед ним лежала склянка вещества, описанного химиками задолго до моего рождения в этом мире.

Я напомнил, что жидкость умеют получать аптекари, а маску можно собрать из жести, ткани и трубки. Для тайного опыта хватит слуха о человеке, который уснул перед ножом и проснулся без боли. Запрет добавит к этому слуху цену и заставит подражателей прятать неудачи.

— Вы предлагаете разрешить то, что уже убило человека? — спросил Крузе. Он положил ладонь на протокол смерти, заранее выбрав самый тяжёлый довод.

— Я предлагаю признать, что приказ не вернёт Ладыгина и не отнимет у аптекарей перегонные сосуды. Его убила цепь ошибок: грязная жидкость, закрытая комната, отсутствие человека у головы, рвота и открытый огонь. Мы можем описать эту цепь так подробно, чтобы повторить её стало труднее.

Шиллинг заметил, что преступники редко читают наставления. Я согласился: преступники редко просят разрешения у канцелярии. Порядок требовался врачам и хирургам, которые сейчас получали сведения от торговцев, писарей и удачливых шарлатанов.

Ломоносов развязал шнур на записях. Он не стал защищать меня и начал с того, что опыт над Берестовым тоже нельзя признать достаточным. Одна удачная операция доказывала возможность обезболивания, но ничего не говорила об одинаковости смеси, границах применения и обучении помощников.

После этого он взял мутную склянку Ефремова и поставил рядом с чистой. Разница была видна даже человеку, который никогда не держал реторты.

— Перед вами два пути, господа, — произнёс Михаил Васильевич. — В одном случае мы оставляем способ на рынке тайн, где мерой служит жадность продавца. В другом исследуем его открыто и делаем верное приготовление проще ошибочного. Закрыть знание, которое уже продаётся, невозможно. Можно лишь решить, кто объяснит его первым.

Он предложил создать при канцелярии временную лабораторию, проверить получение эфира несколькими последовательными опытами и составить правила для врачей. Руководить работой должен был я. Последнее предложение вызвало больше сопротивления, чем весь разговор о смерти Ладыгина.

Рейзер напомнил о моём сомнительном положении в столице. Крузе указал, что я не состоял в штате канцелярии. Шиллинг осведомился, кто станет отвечать перед Сенатом, если под моим руководством умрёт новый больной. Чужестранцу здесь охотно доверяли внутренности пациента, но гораздо осторожнее — казённую печать.

Ломоносов дождался, пока возражения иссякнут, и предложил поставить во главе себя. Канцелярия получала известное имя, действительного статского советника и человека, чью подпись было трудно объявить случайностью. Я получал лабораторию, помощников и право определять ход опытов. Все стороны могли сделать вид, что добились своего.

Решение приняли с ограничениями. До окончания проверки эфир запрещалось применять на людях без особого разрешения. Каждую склянку следовало учитывать, каждый опыт проводить при двух свидетелях, а журналы хранить в канцелярии. Ломоносов отвечал за исследование, Фишер — за медицинскую часть протоколов, я числился приглашённым хирургом.

Отдельным пунктом канцелярия потребовала от полиции забрать у найденных подражателей жидкость и аппараты. Самих владельцев следовало опросить и отпустить, если они ещё никого не лечили. Это решение далось профессорам тяжело: наказание выглядело деятельнее описи. Ломоносов настоял, что нам нужны сведения о распространении способа, а тюрьма быстро учит свидетелей забывчивости.

Под документом оставили место и для моей подписи. Первую букву фамилии я вывел твёрдо, середина расползлась, а последняя напоминала крючок для извлечения камней. Рейзер посмотрел на неё с сомнением. Я сообщил, что действие эфира мы намерены сделать устойчивее моего почерка.

Лабораторию выделили на втором этаже флигеля. Там имелись две печи, вытяжной короб, большой стол и шкаф со стеклом. Открытый огонь рядом с парами оставался плохим соседством, поэтому перегонку проводили у дальней стены, а испытания переносили в комнату напротив. Между дверями поставили служителя с ведром песка. После пожара канцелярия внезапно обнаружила уважение к простым предосторожностям.

Мне дали аптекаря Мельцера, молодого доктора Орлова и двух служителей. Мельцер умел получать эфир лучше всех нас и хуже всех переносил замечания. Орлов записывал быстро, задавал вопросы ещё быстрее и поначалу считал каждый новый сосуд началом научного триумфа. На третий день восторг прошёл.

Первая партия вышла мутной. Во второй резкий запах примеси сохранился после повторной перегонки. Третья испарялась иначе, чем образец Фишера. Мельцер обвинял спирт, Орлов — температуру, служитель — холод в помещении. Я обвинял наше желание получить ответ раньше, чем мы научились одинаково задавать вопрос.