Мы разложили работу на шаги. Спирт брали из одного запечатанного запаса, кислоту отмеряли на одних весах, посуду мыли и сушили по установленному порядку. Ломоносов заставил отмечать температуру комнаты, время нагревания и массу каждой фракции. Увидев в журнале слово «медленно», он перечеркнул его и спросил, сколько именно минут означает эта учёная мера.

Одной жидкостью дело не ограничивалось. В старой маске заслонка ходила слишком свободно, поэтому одинаковое движение пальца давало разный приток воздуха. Жестянщик изготовил три новых диска, на лучшем мы выбили риски для закрытого, среднего и полного положения. Трубки нарезали одной длины, соединения проверяли дымом вдали от эфира. После этого аппарат перестал зависеть от привычки моей руки.

Чисел всё равно не хватало. Термометр помогал следить за нагревом, весы — сравнивать сырьё, но чистоту готовой жидкости приходилось проверять доступными средствами. Мы смотрели прозрачность, сравнивали испарение равных капель, искали кислую примесь и следили, остаётся ли на стекле след. Только после этих проб допускались животные.

На собаках я отказался работать. Для сравнения партий выбрали крыс одинакового размера, хотя одинаковость у живых существ существовала главным образом в отчётах. Каждой давали пары через один аппарат. Орлов считал вдохи, Мельцер отмечал время потери движений, я следил за дыханием и пробуждением.

Результаты упрямо расходились. Одна крыса засыпала быстро, другая долго металась, третья едва не перестала дышать. Причина нашлась в ткани маски: после промывки она удерживала разное количество жидкости. Мы заменили куски одинаковыми слоями полотна и стали взвешивать их до и после смачивания.

Каждую поправку проверял человек, который не участвовал в её создании. Аптекарю из Главной аптеки выдали копию порядка и заперли от нас в соседней комнате. Первый опыт он прекратил через час: в тексте не было сказано, до какой сухости остужать сосуд перед взвешиванием. Во второй раз он получил прозрачную жидкость, однако отобрал слишком широкую фракцию. Лишь третья попытка дала образец, прошедший наши пробы. Ошибки раздражали, зато показывали места, где будущий читатель непременно догадается неправильно.

На шестой день треснула трубка. На восьмой служитель перепутал две пробки, и пришлось вылить готовую партию. На девятый Мельцер обнаружил, что новый спирт слабее прежнего, хотя поставщик клялся в полной одинаковости бочек. Я начал понимать, почему в будущем стандарты занимали сотни страниц и всё равно не спасали от человеческих рук.

Ломоносов приходил ежедневно, иногда до рассвета. Он проверял журналы, повторял измерения и каждый раз спрашивал, сможет ли другой аптекарь выполнить написанное без наших пояснений. Если ответ был сомнительным, опыт не засчитывался.

— Вы требуете от бумаги слишком многого, — пожаловался Фишер после очередной правки. — Хороший врач поймёт и короткую запись.

— Хороший врач спросит лично, — ответил Ломоносов. — Печатаем мы для того, кто спросить не сможет.

Составление труда досталось мне. Я пытался диктовать Орлову, однако он незаметно улучшал текст: простое «повернуть голову набок» превращалось у него в рассуждение о естественном ходе телесных жидкостей. После двух страниц я отобрал перо.

Пальцы быстро сводило. Строки уходили вверх, буквы цеплялись друг за друга, чернила собирались кляксами. По вечерам я переписывал наиболее важные места, а утром Ломоносов возвращал листы с пометками. Его особенно раздражали слова без наблюдаемого признака. Фразу «следить за дыхательными путями» он заставил заменить перечнем: освободить рот от крови и рвоты, удерживать голову повёрнутой, при хрипе выдвинуть нижнюю челюсть.

Главное правило занимало одну строку: у головы больного должен находиться отдельный человек. Он не помогал хирургу, не подавал инструменты и не следил за раной. Его делом оставались вдохи, цвет лица, свободный рот и заслонка аппарата.

В труд вошли устройство маски, подготовка комнаты, проверка жидкости и обязанности каждого участника. Отдельно мы описали остановку дыхания у Берестова, смерть Ладыгина и пожар у Ефремова. Фишер предлагал оставить имена в закрытом протоколе. Я настоял на открытом тексте: без последствий запреты превращались в придирки составителей.

Мы отказались указывать безопасную дозу. Её не существовало в виде числа, пригодного для каждого человека. В наставлении описали постепенную подачу, признаки достаточного усыпления и причины немедленно перекрыть пары. Рейзер назвал это признанием несовершенства. Я предпочитал несовершенное правило совершенной лжи.

За пределами лаборатории последствия прошлой недели тоже менялись. Савва Костин пережил жар, канюлю очистили ещё несколько раз, затем плёнок стало меньше. На одиннадцатый день Лебедев вынул трубку. Мальчик говорил шёпотом и требовал у отца бумагу, что для его состояния было хорошей жалобой. Чернецов сохранил пальцы, хотя правая кисть пока сгибалась плохо.

К концу второй недели три новые партии стояли перед нами в одинаковых склянках. Их готовили последовательно из проверенного сырья, каждый раз заново выполняя весь порядок. Жидкость прошла простые пробы без различий, а животные засыпали и просыпались в близкие сроки. Разброс оставался, но теперь он больше походил на разницу между живыми существами, чем между содержимым сосудов.

Четвёртую партию приготовил тот самый аптекарь из Главной аптеки, пользуясь чистовой копией и не задавая нам вопросов. Она тоже прошла проверку. Для науки это значило больше трёх наших успехов: порядок наконец отделился от людей, которые его составляли.

Мельцер запечатал горлышки сургучом. Орлов внёс последние числа в два журнала, после чего Ломоносов поставил подпись под таблицей.

— Впервые у нас три склянки одного средства, — сказал он. — Это уже можно приготовить повторно. Остаётся проверить, сумеют ли люди повторить порядок применения.

Снизу загрохотали колёса. Карета вошла во двор слишком быстро, кучер закричал на служителей, и вскоре на лестнице послышалось несколько пар ног. В лабораторию вбежал секретарь канцелярии с перекошенным париком.

Он сообщил, что привезли тайного советника Петра Сергеевича Вешнякова, члена Комиссии о коммерции. Домашний врач опасался за его жизнь и велел ехать туда, где в этот день собрались хирурги. Титул прозвучал раньше болезни и занял в рассказе больше места.

Вешнякова внесли на снятой с петель двери. Ему было около шестидесяти. Камзол расстегнули, рубаха прилипла к груди, ноги он подтянул к животу. Возле головы шёл слуга с тазом. Кислый запах объяснял, зачем тот понадобился.

Домашний врач Брандт рассказал, что выпячивание в правом паху появилось много лет назад и обычно вправлялось. Утром оно осталось снаружи. Затем начались боль, рвота и вздутие, перестали отходить газы. Ванна, кровопускание и табачная клизма положения не изменили.

Пульс у Вешнякова был частым и слабым, кожа покрылась холодным потом. Живот вздулся и болезненно напрягался при прикосновении. В правом паху лежала плотная опухоль размером с яблоко. Осторожное давление её не сдвинуло.

Кишечная петля застряла в грыжевом кольце. Сначала сдавливались сосуды, затем должна была погибнуть стенка кишки. После её разрыва помочь здесь уже никто бы не сумел.

Крузе и Шиллинг осмотрели больного вслед за мной. Крузе попробовал вправление, Вешняков закричал и едва не потерял сознание. Я остановил профессора: грубым давлением можно было протолкнуть внутрь уже повреждённую кишку и получить несколько часов ложного облегчения.

Необходимость операции признали быстро. Выбрать хирурга оказалось труднее. Крузе соглашался рассечь кольцо при опии, вине и полном отказе от эфира. Брандт возразил, что измученный болью человек будет двигаться, а ножу предстоит работать рядом с сосудами. Шиллинг отказался отвечать за пары, остальные сослались на отсутствие утверждённого решения.

Чин пациента действовал на врачей сильнее его пульса. Если Вешняков умирал от ущемления, виновной оставалась болезнь. Если смерть наступала под новой смесью, к ней прилагались фамилии всех участников.