В кармане шуршала карточка с моим именем. Я достал её и снова прочитал надпись. Павел Семёнов продавал не эфир. Он продавал способ доктора Сверидова, уже признанный успешным в чужом пересказе. Если завтра в другом конце Петербурга погибнет ещё один человек, фамилия на новой карточке останется той же.

Можно было требовать запрета, искать писца и запирать записи под двумя печатями. Это остановило бы Павла Семёнова, если его поймают. Следующий цирюльник соберёт машину по слухам, а следующий аптекарь перегонит жидкость по запаху. Каждый удачный опыт станет рекламой, каждая смерть — поводом прятать тело.

Оставался другой путь. Сделать правильный способ доступнее подделки. Описать очистку, проверку каждой партии, подачу свежего воздуха, наблюдение за дыханием и действия при рвоте. Потребовать, чтобы эфир применяли только обученные люди и при свидетелях. Для этого нужны были лаборатория, печать и учреждение, которое я ещё вчера считал главным препятствием.

Этим учреждением могла стать только Медицинская канцелярия. Признание вышло неприятным. Бюрократия продолжала тормозить работу, профессора продолжали защищать свои кресла, Иван Сергеевич продолжал собирать сведения с улыбкой вежливого палача. Однако только у них имелись весы, люди и право разослать правила дальше одной петербургской улицы.

Я вернулся к Сысоеву и попросил передать Фишеру: утром ему понадобятся протокол заседания, список всех писцов, имевших к нему доступ, и время для разговора. Капрал спросил, с чего Медицинская канцелярия станет выполнять просьбы человека, которого вчера едва не признала шарлатаном.

— Потому что сегодня у неё появился первый труп, — ответил я. — Если промедлим, он останется первым только по счёту.

До дома Лебедева я добрался затемно. Снег набился за ворот, пальцы всё ещё пахли кислой дрянью из склянки Павла Семёнова, а в голове по кругу шёл список его будущих пациентов. Хотелось вымыться, переодеться и хотя бы час провести без чужой смерти перед глазами, но желания слишком часто не пересекаются с реальностью. А реальность вновь требовала моей помощи.

Стоило мне только войти внутрь, как меня едва чуть не сбила Марья.

— Ребёнок задыхается. Андрей Павлович велел послать за вами, но мальчишка ещё не вернулся. Мы уже думали, что придётся искать по всему городу.

На скамье возле стены сидела женщина в распахнутой шубе. Она прижимала к груди шерстяную шапку и шептала одну молитву за другой, всякий раз сбиваясь на середине. Рядом стоял мужчина с руками переплётчика, пытаясь успокоить супругу.

Я вошёл туда, не снимая кафтана. Мальчику было лет шесть. Он сидел на кушетке, опираясь ладонями о матрас, и тянул голову вперёд, будто пытался достать ртом воздух. Каждый вдох проходил с протяжным свистом. Ямка над грудиной проваливалась, рёбра проступали под рубахой, губы отливали серым.

Лебедев держал возле его рта серебряное зеркало. Стекло покрывалось слабым пятном и снова очищалось.

— Савва Костин, — сказал доктор. — Болен четвёртый день. Сначала жар и горло, сегодня к вечеру стало теснить дыхание. Я пробовал снять налёт губкой. Под ним кровь, плёнка сидит крепко.

Я попросил свечу, открыл ребёнку рот и прижал язык рукоятью ложки. Миндалины, мягкое нёбо и задняя стенка глотки были затянуты грязно-серой плёнкой. Края уходили ниже, к гортани, а дыхание имело сладковато-гнилостный запах.

Дифтерия. Здесь её называли злокачественной жабой, горлянкой и ещё десятком имён. Название ничего не меняло. Сыворотку создадут больше чем через столетие, до антибиотиков оставалось ещё дольше. Но кое-что я сделать всё же смогу.

— Сколько времени? — спросил Лебедев. Он смотрел на втяжение между рёбрами и понимал ответ почти так же хорошо, как я.

— Счёт идёт на минуты. Нужна трахеотомия.

У Лебедева имелся старый набор для такой операции. Он купил его у немецкого хирурга десять лет назад и ни разу не решился использовать. В деревянном футляре лежали короткий нож, два тупых крючка, расширитель и изогнутая серебряная канюля. Внутренняя трубка вынималась для очистки. Шотландский хирург додумался до простой вещи раньше многих последователей; слизь в дыхательных путях не уважала авторитетов и быстро забивала любой металл.

Я отправил Марью кипятить инструменты и воду. Лебедеву велел перенести стол к окну и собрать чистое полотно. Потом вышел к родителям. Я объяснил коротко. Горло Саввы перекрывает плотная плёнка. Через несколько минут воздух может перестать проходить совсем. Разрез на шее позволит вставить трубку ниже препятствия. Да, операция может выйти смертельной, но без неё шансов почти не оставалось.

Родители несколько мгновений смотрели на меня, потом друг на друга. Наконец, отец собрался с силами и кивнул. Я едва слышимо выдохнул и запер пред их лицом дверь, даже не став слушать просьбы остаться с сыном. Слишком много паникующие родители могли принести проблем, а пациент без того тяжелый.

Савву уложили на спину. Под плечи подложили свёрнутое одеяло, голову удерживал Лебедев. Двое слуг прижали руки и ноги. Мальчик сразу начал метаться; лёжа дышать стало тяжелее. Свист превратился в хрип, кожа вокруг губ потемнела.

Я провёл пальцем от щитовидного хряща вниз, нащупал кольца трахеи. У ребёнка всё оказалось меньше, мягче и подвижнее, чем хотелось. На коже углём наметил среднюю линию.

— Савва, слушай только меня, — сказал я. — Сейчас будет больно, но ты держись. Руками ничего не трогай, даже если сильно захочешь.

Он едва заметно кивнул. Воздух уже не позволял ему тратить силы на плач.

Я промыл шею спиртом и сделал вертикальный разрез. Савва выгнулся, слуги удержали его. Кровь выступила сразу, хотя крупных сосудов нож не задел. Я раздвигал ткани тупо, крючками, всё время возвращаясь к средней линии. Торопливость могла увести к сонной артерии или вскрыть щитовидную железу; осторожность могла отнять последние секунды.

Лебедев промокал кровь и называл дыхание. Сначала вдохи шли часто, затем между ними появились паузы. На третьей паузе грудь поднялась только после судорожного рывка.

Белёсая трахея показалась в глубине раны. Она двигалась под пальцем при каждом усилии ребёнка. Я закрепил её двумя крючками, дождался нового вдоха и ввёл нож между кольцами.

Из отверстия ударил воздух с кровью и густой слизью. Савва закашлялся через разрез, забрызгав мне руки. Я расширил отверстие, ввёл наружную канюлю, вынул проводник и вставил внутреннюю трубку.

Первый вдох прошёл свободно. Грудь поднялась, свист исчез, но всего лишь на короткое мгновение. Ребёнок дёрнулся, и внутри серебряной трубки поднялась серая масса, смешанная с кровью, закрывая просвет. Плёнка оторвалась ниже гортани и вошла в канюлю, словно пробка.

Я выдернул внутреннюю трубку. Сгусток сидел в ней плотно и тянулся глубже. Тонкими щипцами удалось захватить край. Плёнка рвалась, скользила, снова уходила внутрь. Лебедев держал наружную канюлю, чтобы та не вышла из свежей раны.

— Перо, самое длинное, и мокрое полотно, — потребовал я. Марья уже подала оба предмета, будто успела услышать мысль раньше слов.

Я обернул гусиное перо тонкой полосой ткани, ввёл через канюлю и провернул. На конце показалась густая слизь. Савва закашлялся, из отверстия вылетел серый обрывок длиной с палец. Следом пришёл резкий вдох.

Я очистил внутреннюю трубку в горячей воде, вернул её на место и закрепил ленты на шее. Воздух проходил. Губы медленно розовели, плечи опустились. Мальчик больше не рвался из рук; он лежал с закрытыми глазами и дышал через серебро.

Лебедев отпустил голову и только тогда заметил кровь на своём рукаве. Её было немного, основная часть принадлежала плёнке и слизистой. Он хотел объявить операцию удачной, но я остановил его взглядом.

Первые минуты мы выиграли. Болезнь продолжала снимать плёнку со стенок гортани, выделения продолжали идти, канюля могла закупориться снова. Даже при свободном дыхании яд болезни уже находился в крови и мог ударить по сердцу. Объяснить последнее языком этой эпохи оказалось труднее, чем вскрыть трахею.