— Они лучшие на вид. Для лекарства этого мало. Пока каждая порция действует по-своему, перед нами яд неизвестной силы.

Я закрыл опий в шкафу и забрал ключ. Признать предел собственных навыков оказалось неприятнее, чем вскрыть гнойник без обезболивания. В прежней жизни лаборатория выдала бы чистое вещество, сертификат и концентрацию на ампуле. Здесь лабораторию предстояло создать самому либо найти человека, который понимал химию глубже аптекарских рецептов.

Фишер назвал двух профессоров и одного аптекаря при госпитале. Первый не стал бы разговаривать с лекарем без бумаг. Второй потребовал бы объяснить происхождение способа. Третий мог продать секрет тому, кто заплатит больше. Железов сумел бы открыть любую из этих дверей, но за каждой ждал новый долг.

Я вернулся в кабинет, разложил записи и начал составлять требования к весам. Коромысло должно было реагировать на доли грана. Гири придётся делать отдельно, сверяя несколько раз. Потом понадобится мерная посуда с одинаковыми делениями и способ проверить чистоту вещества без опытов на живом человеке.

За окном давно стемнело. Дом затих. Из комнаты Берестова доносился ровный храп, в коридоре горела одна лампа. Я дошёл до строки «химик» и обвёл её дважды.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Лебедев. За пять дней после операции он успел выспаться и вернуть обычный цвет лица. Сейчас лицо снова стало бледным.

Я отложил перо.

— Что с Берестовым?

— С ним всё спокойно.

Лебедев прикрыл за собой дверь. Несколько мгновений он молчал, словно подбирал слова, хотя фраза требовалась короткая.

— Борис Петрович, к вам пришли.

Лебедев ещё несколько мгновений стоял у двери, прижимая ладонь к медной ручке. Его молчание сообщало о госте больше, чем имя и чин. Андрей Павлович умел спорить с богатыми пациентами, выгонял из дома пьяных офицеров и однажды выставил за порог купца, который предложил расплатиться краденым серебром. Бледнел он гораздо реже.

— Кто пришёл? — спросил я. — И почему вы говорите об этом таким голосом?

— Он не представился. Велел позвать вас и ждать в гостиной, — ответил Лебедев. Потом он посмотрел мне прямо в глаза и понизил голос на пару тонов: — В доме солдаты.

Я закрыл записи, убрал перо и повернул ключ в дверце шкафа. Серые, жёлтые и почти белые кристаллы остались внутри вместе с пятью днями бесполезной уверенности. Ключ лёг во внутренний карман, специально сделанный мною в подкладке. Если посетителя интересовали мои опыты, скрывать следы уже поздно. Плохо, что я не успел озаботиться этим раньше, но уж что есть, то есть.

В коридор я вышел первым и едва не упёрся в грудь двухметровому гренадеру. Он стоял в двух шагах от двери, широко расставив ноги. Ружьё с примкнутым штыком лежало на плече, с полей треуголки капал активно таявший снег. Ещё двое заняли лестницу, четвёртый ждал возле выхода во двор.

Мгновенного ареста не последовало. Старший среди солдат приложил два пальца к шляпе и попросил пройти в гостиную. Просьба прозвучала вежливо, при этом штык за его плечом находился возле моего лица, совершенно не добавляя мне уверенности. В прежней жизни подобное называлось добровольно-принудительным сопровождением до выяснения обстоятельств.

Лебедев двинулся рядом. Солдат шагнул между нами и указал доктору на место возле стены. Андрей Павлович сжал губы, однако подчинился. Я успел понять главное: гостя интересовал именно я, хозяину дома пока отвели роль свидетеля.

В гостиной горели все свечи. У дальней стены стояли ещё два солдата, возле окна молодой писарь раскладывал на столике бумаги. Центральное кресло занимал мужчина лет пятидесяти в тёмно-синем камзоле без яркой вышивки. Он пил чай из чашки с золотой каймой и рассматривал рисунок на фарфоре.

Этот сервиз Лебедев хранил в застеклённом шкафу на самый особый случай. Марья доставала его дважды за год, а мыть доверяла только себе. После спасения Железова я однажды спросил цену и получил ответ, сравнимый с годовым заработком мастерового на крупной столичной фабрике. Сейчас блюдце стояло на папке с бумагами, крышка сахарницы лежала прямо на полированном столе.

Незнакомец мог оказаться кем угодно: придворным лекарем, богатым вельможей, человеком из сыскной канцелярии. Манера пользоваться чужой дорогой вещью сразу отбросила первые два варианта. Так демонстрировали власть чиновники, которым не требовалось повышать голос.

Время меняло покрой камзолов, названия ведомств и размеры печатей. Сам чиновник как вид сохранялся удивительно хорошо. Я встречал его прежнюю разновидность в больничных управлениях, комиссиях и кабинетах людей, способных остановить работу одной подписью. Аккуратные руки, спокойный взгляд, папка возле локтя и полная уверенность, что любой вошедший начнёт оправдываться раньше первого вопроса.

Он отпил чай и поставил чашку на блюдце. Поздороваться первым ему тоже не требовалось. Писарь у окна поднял голову и приготовил перо.

Я прошёл к свободному креслу и сел напротив. Разрешения никто не давал. Мои колени находились слишком близко к низкому столику, поэтому я отодвинул его на ладонь и посмотрел на гостя.

Страх никуда не исчез. Он устроился под рёбрами холодным плотным комком и заставил считать солдат, двери, расстояние до окна. Показывать его было нельзя. Дашь такому человеку увидеть слабину, и через минуту сам объяснишь, чем виноват, где спрятал доказательства и почему заслуживаешь наказания.

— Чай у Андрея Павловича хороший, — сказал я. — Фарфор ещё лучше. Надеюсь, Марья переживёт ваше знакомство с сервизом.

Уголок рта незнакомца дрогнул. Он впервые осмотрел меня целиком: потрёпанный домашний кафтан, свежие пятна от реактивов на манжетах, порез на пальце и сапоги, которые я не успел сменить после мастерской.

— Борис Петрович Сверидов, — произнёс он, будто смакуя моё имя. — Лекарь, прибывший из Праги через донские земли. В Петербурге живёте у доктора Лебедева, принимаете больных и изготовляете медицинские приспособления. Всё верно?

— В общих чертах. Обычно человек сначала называет себя, потом пересказывает чужую жизнь.

— Моё имя ничего вам не объяснит. Служба пока объяснит слишком многое. Зовите меня Иваном Сергеевичем, этого достаточно для нашей беседы.

Имя могло быть настоящим. С тем же успехом он взял его у первого писаря в коридоре. Я кивнул, принимая правила ровно настолько, насколько требовалось.

Иван Сергеевич не стал тратить время на вопросы о дороге, учителях и пражских знакомых. Он раскрыл папку, провёл пальцем по верхнему листу и сразу перешёл к причине визита.

— В столице последние недели ходит занятный слух. Здесь появился странный иностранец, приехавший неизвестно откуда. На Дону он успел убить человека, затем возвратил умершего к жизни. По иной версии, убитых было несколько, а оживший оказался ребёнком. Рассказчики путаются в подробностях, зато в имени лекаря проявляют редкое согласие.

Так звучала моя жизнь после прохождения через десятки чужих ртов. Отравленный Тимофей, застреленный нападавший, новорождённый Егор и Савва Медведев с пробитым лёгким превратились в одного человека. Я убил его утром, воскресил к обеду и, вероятно, успел взять плату за обе услуги.

— Слух составлен плохо, — сказал я. — Умершего я вернуть не сумел. Ребёнок родился без дыхания, сердце у него продолжало работать. Я очистил дыхательные пути и помог лёгким раскрыться. Человек, которого считают убитым мной, пришёл в мой дом с кинжалом.

Перо писаря заскрипело. Иван Сергеевич не посмотрел в его сторону. Пояснение его почти не интересовало, поскольку сведения он уже собрал.

— Вы сразу поняли, о каких случаях идёт речь. Это облегчает разговор, ведь тогда они правдивы хоть от части, — заметил он. — В нашей канцелярии лежит достаточно бумаг, чтобы занять ими отдельный шкаф. Войсковые старшины просят проверить иностранца, который вмешался в следствие. Полковой лекарь требует оценить ваши способы. Один офицер сообщает о приспособлении, способном сохранить солдату жизнь при ранении. Другой почтенный человек пишет о больном, проспавшем камнесечение. Есть просьба госпитального доктора, записка аптекаря и несколько писем без подписи.