Стол пришлось придвинуть к кровати. На нём лежали кипячёные инструменты, спирт, нити, полотно и свечи. Я вымыл руки горячей водой со щёлоком, обработал спиртом и приказал сделать то же самое помощникам. Они ворчали, но подчинились.

Сначала занялся входной раной. Расширять её дальше не требовалось. При свете ламп я осторожно раздвинул края тупыми крючками и увидел в глубине пропитанный кровью обрывок ткани. Он вышел щипцами вместе с несколькими нитями. Следом показалась повреждённая ветвь сосуда. Кровь ударила сильнее.

— Дави здесь, — приказал я седому. — Чуть выше. Сильнее.

Он прижал пальцы, поток ослаб. Я подцепил сосуд изогнутой иглой, провёл под ним шёлковую нить и затянул узел. Руки слушались удивительно хорошо. После месяца в седле и ночи, начавшейся ножом у горла, сознание сузилось до небольшого окровавленного участка под ключицей.

Савелий застонал и попытался подняться. Двое навалились на него.

— Ещё настойки! — прохрипел он.

— Дам немного. Больше нельзя: перестанешь дышать.

Я добавил несколько капель. Раненый облизнул пересохшие губы.

— Надышался я уже. В Пензе купца в погребе заперли, так он трое суток орал. Мы ему воды давали, чтобы дольше орал. Всё думали, куда серебро спрятал.

Седой бросил на него быстрый взгляд.

— Савелий Кузьмич, побереги силы.

— Сил у меня на вас хватит. Купец на четвёртый день сказал. Под полом бани держал, дурень. Двести восемьдесят рублей и камни для жены. Жена красивая была.

— Молчать вам полезнее, — сказал я.

— Ты режь. Разговор боль отгоняет.

Я промыл канал тёплой водой, удаляя сгустки, пороховую грязь и волокна. Лить внутрь спирт не стал: пользы от такого ожога было мало. Края обработал отдельно. Кровотечение уменьшилось, пульс под пальцами сохранялся.

Теперь требовалось добраться до пули. Савелия повернули на левый бок. Под кожей возле лопатки металл прощупывался отчётливо. Я сделал короткий разрез над выпуклостью. Главарь дёрнулся, выругался и внезапно рассмеялся.

— Вот так же Федьку Рыжего резали. Только медленнее. Он у нас из общей доли утаил три рубля. Три! За три рубля человека жалко губить, а порядок дороже.

— И что с ним сделали? — спросил я, не отрывая взгляда от раны.

— Полосами кожу со спины сняли. Потом солью присыпали. Долго жил, крепкий был.

Щипцы коснулись свинца. Я изменил угол, захватил деформированную пулю и медленно вытянул её наружу. Металл звякнул о блюдо. По комнате прошёл облегчённый выдох.

— Достал? — спросил Савелий.

— Достал. Теперь самое опасное — грязь, которую занесли в рану.

— Вырежи грязь.

— Так просто она не уходит.

Я иссек самые размозжённые края, ещё раз промыл канал и оставил отверстие возле лопатки открытым для оттока. В переднюю рану ввёл узкую полоску чистого полотна. Наглухо зашивать пулевые отверстия было нельзя. Сверху наложил повязки, закрепив их широкими полосами вокруг груди и плеча.

Савелий продолжал говорить. Опий развязал ему язык, жар и боль разрушили остатки осторожности. Он вспоминал деревни, где его люди забирали последних лошадей; почтовую карету, сброшенную вместе с ямщиком в овраг; семью приказчика, убитую из-за ошибки в имени. О некоторых эпизодах седой, судя по его лицу, слышал впервые.

— Девчонку тогда зря оставили, — пробормотал главарь. — Маленькая была, лет шести. Спряталась в печи. Через год нас в Тамбове узнала. Двоих повесили. С тех пор детей тоже.

Он не договорил, но рука на мгновение у меня остановилась. Этот урод давно перешёл границу, когда моё желание спасти человека было выше, чем убить. Он рассказывал об убитых детях с тем же равнодушием, с каким обсуждал цену овса. Если главарь оправится, новые люди окажутся в погребах, оврагах и печах. Мои руки возвращали ему возможность продолжить.

Я мог затянуть перевязь сильнее. Оставить в глубине клочок ткани. Добавить лауданума, дождаться редкого дыхания и сообщить, что сердце не выдержало. Люди вокруг ничего бы не поняли. Но какой тогда шанс, что сам я сумею пережить эту ночь? Раз лекарь не справился, то кто-то может подумать, что и в расход пустить можно без длинных раздумий. Однако оставлять его в живых было нельзя. Такие твари не остановятся, сколько бы ни клялись в обратном. И если я не закончу его путь, то души дальнейших жертв лягут именно ко мне на плечи.

Я проверил пульс и поправил повязку. Савелий должен был жить. Пока я называл себя лекарем, убивать на столе не имел права. Разобраться с ним следовало после, если у меня вообще появится это «после».

— Закончил? — спросил седой.

— Основную часть. Его нельзя оставлять одного. Поить понемногу. Если начнёт задыхаться, синеть или перестанет просыпаться, зовите меня. Руку не поднимать. Повязку сменим утром, если кровь промочит насквозь — раньше.

— Он выживет?

— Эту ночь, вероятнее всего, переживёт. Дальше всё решит воспаление. Жар может начаться через день или два. Тогда понадобятся чистые повязки, вода, покой и наблюдение.

Савелий приоткрыл глаза.

— Хороший лекарь. Беречь такого надо.

Седой впервые улыбнулся.

— Сбережём, Савелий Кузьмич.

Именно после этих слов я окончательно понял, что живым меня отсюда не отпустят. «Сберечь» в их языке означало продержать до выздоровления Савелия. После этого моё тело отправилось бы в уже готовую яму или просто бросили в лес на съедение диким тварям. И станет ли кто-то разбираться в том, кого пожрали волки?

Я начал собирать инструменты. Каждый тщательно обтирал, затем складывал в котелок для нового кипячения. Люди следили за руками, но смотрели прежде всего на ножи и щипцы. Лекарства лежали сбоку. Две склянки лауданума, камфора, спирт, нити.

— Настойку оставь здесь, — потребовал седой.

— Оставлю одну склянку. Вторую должен держать при себе, чтобы отмерять дозу. Перепутаете капли с глотками — убьёте главаря.

— Мы тебя позовём.

— Пока добежите, он может захлебнуться собственной рвотой или выдрать повязку. Настойку всё равно нельзя давать без меня.

Седой подумал и махнул рукой. Я поставил полную склянку возле свечи. Вторую убрал в сумку. Затем потребовал чистое полотно для рук. Пока один из помощников разворачивал простыню, я заслонил стол спиной, выдернул пробку и налил часть лауданума в маленький пузырёк из своего набора. Пузырёк вошёл в потайной шов на внутренней стороне кафтана. Туда же я спрятал свёрток камфоры и короткую шёлковую нить.

В основной склянке осталось достаточно, чтобы никто не заметил пропажу. Сумку у меня наверняка отберут. Одежду могли больше не обыскивать. Толку от этого почти не было. Оружия у меня всё равно не было. Да, руками тоже можно убить, но для того должен появиться очень удачный шанс, и далеко не факт, что госпожа Фортуна вновь озарит меня своей белоснежной улыбкой.

Я закончил перевязку и укрыл Савелия. Главарь задремал, продолжая шевелить губами. Последними различимыми словами были чьё-то имя и приказ проверить печь.

За дверью рассвет ещё не наступил. Дождь шумел по гнилой крыше, люди ходили по дому и готовились к неизвестному делу. Седой забрал мою сумку и кивнул человеку с повреждённым мизинцем.

— Посади лекаря в заднюю комнату. Дверь запри. До утра пусть отдохнёт.

Нож снова коснулся моей спины. На этот раз я пошёл без замечаний. Под кафтаном, возле левого ребра, холодил кожу маленький пузырёк.

Заснуть я даже не пытался. В комнате была узкая лавка, соседствующая с колченогим табуретом и пустым сундуком. Окно заложили досками, а дверь закрыли на крепкий засов. При большом желании его можно было выбить, но времени на то уйдёт изрядно, да и бесшумно не получится.

Я прошёл от двери до окна, развернулся и сделал семь шагов обратно. Потом ещё семь. Пузырёк с лауданумом холодил кожу под кафтаном. Выхода я не находил.

Петли располагались снаружи. На крик пришли бы вооружённые люди, а ближайшее жильё находилось далеко. Пистоль, сабля и бумаги лежали неизвестно где. Оставалось ждать ошибки.