За стеной несколько раз прошли. Кто-то принёс дрова, кто-то ругался из-за промокшего пороха. Потом хлопнула наружная дверь, и в коридоре заговорили двое.

— Митька с Фомой вернулись? — спросил знакомый голос человека с повреждённым мизинцем.

— Ещё затемно. Обоз встал у Мокрого лога. Четыре телеги, купец с приказчиком и шестеро охраны. На заставе смена будет после первого колокола.

— Значит, выходим через полчаса. Кузьмич велел забрать всё, что унести с собой сможем, но потом оставаться здесь уже будет просто невозможно. Соберём монатки и будем уходить.

— С лекарем как? Не нравится он мне. Человека режет, а взгляд у самого, будто в шею мне сейчас вцепиться.

— Да заберём. Пока хозяин слаб, пражанин нужен. Коня его тоже уведём, хороший конь, жалко оставлять. Гришка уже в трактир пошёл. Скажет хозяйке, что лекарь уехал ночью, заплатит за постой и приведёт животину окольной дорогой.

— А потом?

— Савелий решит. До Болхова дойдём, там можно и лекаря в овраге оставить.

По всему выходило, что жизнь моя уже решена. К сожалению, жить долго и счастливо мне не дадут. Если не пожалеют пули, то быстро умру, а могут и ножом кольнуть в брюхо и умирать оставят. И буду я как Болконский в небо смотреть, медленно умирая от кровотечения.

Значит, выбраться следовало до возвращения налётчиков.

Я ощупал пузырёк. Настойки хватало, чтобы усыпить взрослого человека, однако её ещё требовалось незаметно подлить и дождаться действия.

За дверью началось движение. Мужчины выходили во двор, проверяли кремни и всыпали порох на полки. Звякнула упряжь, кто-то потребовал запасные пули. Я прижал ухо к доскам и насчитал не меньше семи голосов. Затем наружная дверь захлопнулась, копыта застучали по двору. Дом быстро стих.

Снаружи остались трое или четверо. Требовался повод, по которому меня выведут из комнаты и подпустят к охраннику.

Повод появился сам. Из дальней части дома донёсся глухой стон. Потом что-то упало. Мужской голос выкрикнул имя Савелия, следом послышалась ругань. По коридору пробежали, засов дёрнули так сильно, что он ударил в стену.

На пороге стоял мой ночной конвоир. Нож висел у пояса, в руке он держал пистоль.

— Иди быстро. Хозяину худо.

— Что произошло?

— Его вырвало, потом трястись начал. Шевелись давай.

Он упёр ствол мне между лопаток и повёл к Савелию. Главарь лежал на боку, тяжело дыша. Простыня возле лица была испачкана рвотой, повязка на груди промокла.

Рядом суетился Влас. Пожилой разбойник пытался напоить больного водой из деревянной кружки.

— Я ему только глоток дал, а он всё наружу, — пожаловался он. — Может, вина согреть?

— Выйди и принеси чистую воду, — приказал я. — Эта стояла здесь всю ночь.

— Вода как вода.

— Тогда выпей её сам и ложись рядом. Мне нужен кипяток, остывший под крышкой. Ещё чистое полотно и таз.

Савелий застонал. Влас посмотрел на него и всё же вышел. Конвоир остался у двери. Он убрал пистоль за пояс, налил себе из кувшина и сел на табурет. Кружку поставил возле локтя.

Я очистил ему рот и проверил дыхание. Пульс замедлился после настойки, кровопотери и изнурения. Я приподнял изголовье и оставил Савелия на боку, чтобы тот не захлебнулся при новой рвоте.

— Что со мной? — выдавил Савелий.

— Желудок опустошился после опия. Голова кружится?

— Комната ходит.

— Лежите на боку и не пытайтесь вставать. Следите за дыханием.

Последнее предназначалось конвоиру. Он лениво кивнул. Под глазами лежали тёмные круги, движения стали тяжёлыми.

Я попросил сумку с инструментами. Конвоир принёс её из соседней комнаты, но выпускать из рук не захотел. Ножницы, нить и чистый лоскут пришлось доставать у него на глазах.

Влас вернулся с тазом, полотном и кувшином.

— Поставь у кровати, — сказал я. — Теперь нужен тёплый отвар мяты. Совсем слабый. Если есть мёд, добавь ложку.

— Где я тебе мяту возьму?

— Поищи среди припасов. После неё тошнить станет меньше. Без питья ваш хозяин ослабеет ещё сильнее.

Влас ушёл. Конвоир сделал несколько глотков из кружки и поставил её на табурет. Я попросил его придержать плечо главаря. Когда мужчина повернулся спиной, я заслонил кружку корпусом и вылил в воду часть лауданума.

Улыбка сама по себе наползла на лицо. Убивать я не боялся, иногда это приходилось делать в бою, иной раз из милосердия, а сейчас из справедливости.

Повязку я сменил по-настоящему. Сильного кровотечения не было, дыхание оставалось ровным. Влас принёс мяту. Я отправил его кипятить отвар в кухне. Конвоир допил воду и поморщился.

— Горькая стала.

— А вы посуду чаще мойте.

Он выругал Власа и откинулся к стене. Минут через пять начал часто моргать, ещё через несколько уронил подбородок на грудь.

— Что-то меня рубит.

— Всю ночь на ногах. Открой окно или пройдись по двору.

— И тебя одного оставить?

— Можете стоять, если сумеете.

Он попытался подняться, зацепился сапогом за табурет и тяжело сел обратно. Савелий следил за ним из-под полуприкрытых век. Потом перевёл глаза на меня. Он оказался сообразительнее, чем хотелось.

— Ты что ему дал, пражанин?

Рука конвоира дёрнулась к пистолю, но пальцы уже не слушались. Я вытащил оружие у него из-за пояса. Мужчина завалился на бок и тяжело захрапел. Я же осмотрел оружие, убедившись в том, что оно заряжено и готово к бою.

— Лауданум, — ответил я. — Проспит несколько часов. Если повезёт, проснётся с больной головой.

Бандитский главарь попытался закричать, но из рта вышел лишь слабый хрип.

— Не кричи, урод, — выдохнул я. — Разговор ваш слышал. Думали, что поймали и всё, сопротивляться не стану? Идиоты.

— Тебе не выйти.

— Посмотрим.

Я разрезал простыню на длинные полосы и подошёл к кровати. Савелий попытался ударить левой рукой, но после кровопотери и опия сил почти не осталось. Я привязал запястья к спинке кровати, стараясь не тревожить раненое плечо, затем закрепил ноги на раме.

— Решил со мной торговаться? — спросил он. — Развяжи, и получишь пятьдесят рублей. Коня оставлю. До Петербурга с охраной довезу.

— Вчера вы рассказывали про купца, которого держали в погребе. Про Федьку Рыжего, с которого снимали кожу. Про девочку в печи.

— Под опием человек всякое болтает.

— Назвали места, суммы и имена. Такое не придумывают между двумя вдохами.

В его глазах появилось понимание. Страх пришёл следом, но продержался недолго. Савелий снова превратился в главаря.

— Ты лекарь. Сам сказал, что обязан спасать.

— Я вытащил вас с того света, потому что на кровати лежал мой пациент, — произнёс я. — Теперь операция закончена. Оставлять такую тварь в живых нельзя.

Главарь рванул связанные руки. Кровать скрипнула, повязка на груди сразу окрасилась.

— Влас! Митька! Сюда!

Я закрыл ему рот сложенным полотном и закрепил кляп полосой вокруг головы. Потом поднял с пола нож конвоира.

— Умирать вы будете дольше, чем заслуживаете. Зато успеете вспомнить каждого.

Я вогнал нож в правый бок ниже рёбер, направляя лезвие в глубину, и повернул рукоять.

Тело выгнулось. Узлы выдержали. Из-под кляпа вырвался глухой стон. Я вытащил клинок, вытер о край простыни и отступил. Кровь быстро пропитала рубаху, собралась тёмным пятном на постели. Рана не обещала мгновенной смерти. До возвращения людей Савелий вряд ли доживёт.

Конвоир дышал глубоко, пульс оставался ровным. Я перевернул его на бок, связал руки, локти и лодыжки, затем закрепил пояс на ножке кровати. Кляп ставить не стал. Он оставался живым свидетелем.

В соседней комнате нашёлся незапертый сундук. В нём лежали мой пистоль, кошель и бумаги Карташева. Саблю прислонили к стене, сумы бросили возле печи. Ничего важного не пропало.

Из кухни тянуло мятой. Влас всё ещё возился у очага. Через сени выходить было опасно. Я нашёл заднюю дверь, отодвинул деревянную задвижку и выглянул во двор.

Небо посерело, дождь превратился в холодную морось. Возле стены стояли две пустые телеги, дальше темнела конюшня. У ворот никого не было.