Смесь нельзя было перегревать, а выпущенные в комнату пары могли вспыхнуть от одной искры.

Первый прогон занял больше двух часов. Мутноватая жидкость пахла резко, испарялась медленно и оставляла влажный след. Проверочная бумага Фишера покраснела.

— Кислота прошла вместе с парами, — сказал аптекарь. — Такое внутрь давать нельзя.

— Дышать этим тоже нельзя. Будем очищать.

Жидкость промыли, отделили верхний слой и подсушили поташом. Вторую перегонку я повёл на слабом жару. К полуночи прозрачные капли исчезали со стекла без следа.

Фишер поднёс горлышко к носу, осторожно направил воздух ладонью и отшатнулся.

— Сильнее моего старого масла.

— Так и должно быть. Закройте пробку. В комнате с открытым огнём склянку даже не доставайте.

— И этим вы хотите лечить?

— Пары заставят человека потерять сознание. Если удержать нужную глубину, он не почувствует ножа.

Аптекарь посмотрел на меня как на безумца, потом на склянку как на золото.

— Вы говорили, что знаете название после получения.

— Серный эфир. У вас он называется сладким купоросным маслом.

— Я знаю эфир. В книгах пишут о каплях от колик. Про такой сон там ничего нет.

— Теперь будет что добавить в книги.

Я остановил его следующий вопрос. Сначала предстояло убедиться, что очистка удалась.

Клетку вынесли в пустой сарай. Под стеклянный колпак Гофмана я посадил крысу и положил ткань с несколькими каплями эфира. Фишер следил за временем, я считал дыхание.

Животное заметалось, потом легло на бок. Дыхание оставалось частым и ровным. Я снял колпак и вынес крысу на чистый воздух. Сначала лапа не отвечала на прикосновение, затем дёрнулась.

Через несколько минут крыса подняла голову. Ещё через несколько попыталась укусить Фишера.

— Жива, — с облегчением сказал он.

— И быстро приходит в себя. Повторим с меньшим количеством, потом с чуть большим. Нужно понять границу.

За ночь мы провели пять опытов. Малое количество вызывало шаткость, большее лишало крыс реакции на боль. Свежий воздух быстро возвращал их в сознание. Одну мы передержали: дыхание стало редким, и несколько минут мне пришлось помогать ей дышать. Она всё же очнулась.

Граница между сном и смертью оказалась именно такой узкой, какой я её помнил.

Под утро Фишер уснул на стуле. Я проверил Берестова. В сложенном полотне нашёлся маленький неровный камень. Почечная колика почти ушла, моча стала светлее. Камень в пузыре никуда не делся, зато теперь пациент мог подойти к операции после еды, сна и нескольких спокойных суток.

Остаток утра я проспал. После обеда закончил ещё два турникета и сделал проволочную маску с несколькими слоями полотна. Концентрацию можно было менять лишь числом капель и притоком свежего воздуха.

На третий день я позвал Лебедева в сарай. Крысы после опытов ели хлеб и пытались прогрызть клетку. Доктор осмотрел каждую, выслушал рассказ Фишера и потребовал показать всё заново. Мы усыпили одну крысу малым количеством эфира. Лебедев ущипнул её за лапу, затем осторожно уколол кожу иглой. Реакции почти не было. Я убрал колпак. Животное задышало глубже и вскоре перевернулось на живот.

— Допустим, пары действуют, — сказал Лебедев. — Крыса спала меньше минуты.

— Количество можно добавлять понемногу и поддерживать сон.

— Камнесечение продлится дольше. Человек тяжелее крысы, дышит иначе и способен задохнуться от собственной рвоты. Вы сами говорили, что одна едва не умерла.

— Поэтому рядом всё время будет отдельный человек. Он следит только за дыханием и пульсом, держит голову, убирает маску при опасности.

— Кто станет этим человеком? Фишер, который впервые увидел опыт вчера? Вы нужны мне у стола.

— Я научу аптекаря и буду контролировать его.

Лебедев покачал головой.

— Нет. Опыты на крысах доказывают, что вы нашли яд с удобным действием. Проверять его сразу камнесечением я не позволю.

— Вчера вы собирались резать Берестова на живую.

— Я знаю опасности привычной операции. Ваш способ добавляет ещё одну, о которой мы почти ничего не знаем.

Спорить было трудно. В прежней жизни рядом с наркозным аппаратом стояли кислород, отсос и лекарства. Здесь имелись маска, пальцы на лучевой артерии и открытое окно.

— Проведём испытание на здоровом человеке, — сказал я.

— Где вы найдёте добровольца?

Я снял кафтан и протянул его Фишеру.

— Уже нашёл.

Аптекарь выронил рукав. Лебедев выругался так выразительно, что крысы притихли.

— Вы сошли с ума, Борис Петрович.

— Возможно. Зато вы знаете мой обычный пульс, видели, как я дышу, и умеете освобождать дыхательные пути. Если средство сработает на мне, получим хотя бы одно человеческое испытание без разреза.

— Если не сработает, я лишусь помощника и буду объяснять властям, зачем задушил его в сарае.

— Испытание проведём в кабинете при открытых окнах. Огонь погасим. Начнём с нескольких капель. Маску уберёте сразу, если дыхание станет редким, пульс ослабеет или меня вырвет. Голову повернёте набок. Если дыхание остановится, разогнёте шею и будете вдувать воздух через ткань.

— Сколько вещества убивает человека?

— Точного количества я вам не назову. Всё зависит от чистоты эфира, воздуха, веса и состояния больного. Ошибётесь с дозой — я могу не проснуться.

Фишер побледнел.

— После таких слов приличный человек отказывается.

— Приличный человек вчера приготовил для меня эфир и сегодня принёс часы.

Лебедев ходил по сараю, сцепив руки за спиной. Я ждал. Запретить мне опыт он мог лишь силой, но без него я не собирался начинать.

— Никакого камнесечения сразу после, — произнёс он наконец. — Сначала вы полностью придёте в себя. Потом осмотрим Берестова и решим, есть ли право продолжать.

— Согласен. Ещё запишите каждую каплю и время.

— Командовать будете, пока не уснёте. Дальше командую я.

Мы перенесли всё в кабинет. Марья выгнала слуг, распахнула форточки и собственноручно залила водой угли в печи. Узнав, что я собираюсь делать, она назвала нас тремя образованными идиотами и осталась у двери с тазом и полотенцами.

Я лёг на кушетку. Подушка показалась слишком высокой, поэтому Лебедев убрал её. Фишер сел справа с часами и листом бумаги. На столе стояли эфир, маска и вода.

— Последний раз спрашиваю, — сказал Лебедев. — Вы уверены?

— Уверенность здесь вредна. Я понимаю риск и всё равно согласен.

Он проверил мой пульс.

— Семьдесят два. Ровный.

— Дыхание шестнадцать. Сначала дайте привыкнуть к запаху, затем добавляйте медленно. Если начну сопротивляться, удерживайте руки, маску не прижимайте наглухо.

— Я помню.

На полотно упали первые капли. Маска легла на лицо.

Запах оказался сладким и обжигающим. В горле запершило. Я вдохнул ещё раз, заставляя себя лежать спокойно. Комната поплыла по краям, голоса сделались гулкими. Сердце билось отчётливо, каждый удар отдавался в ушах.

— Пульс чаще, — донёсся голос Лебедева.

— Это... ожидаемо.

Фишер записал время. На маску добавили эфир. Я почувствовал, как собственные пальцы становятся чужими. Хотел поднять руку и проверить, послушается ли она, однако рука осталась на кушетке.

Потолок медленно отдалился. Кто-то попросил меня открыть глаза. Я хотел ответить, что они открыты. Потом понял, что уже ничего не вижу.

Время исчезло. Сначала вернулся холод. Он лежал мокрой полосой на лбу. Потом возникли голоса.

— Дышит глубже.

— Борис Петрович, слышите меня?

Я услышал и попытался вдохнуть. Горло саднило, язык казался огромным. В груди было тяжело, зато воздух входил. Надо мной склонилось лицо Лебедева. Позади него белел Фишер, сжимая часы.

Я поднял руку. Она дрожала, но большой палец всё же удалось выпрямить.

— Начинаем?

Лебедев выпрямился и посмотрел на мой поднятый палец.

— Начинать вы сейчас способны разве что новый сон. Сядьте сперва.