— Хватит. Сегодня останетесь здесь. Ближе к вечеру сделаем камнесечение. Сначала дадим опий, потом двое слуг будут держать ноги. Борис Петрович поможет мне.

Берестов впервые распрямился. На лице вместе со страхом появилась надежда.

— Сегодня? Господи, благослови вас. Я готов.

— Андрей Павлович, выйдем на минуту, — сказал я.

Лебедев посмотрел с удивлением, однако пошёл следом. В коридоре я плотно прикрыл дверь.

— Мы ничего сегодня резать не будем.

— Приступ тяжёлый, камень найден, деньги у человека есть. Чего вы хотите ждать?

— Хотя бы прекращения почечной колики. Он обезвожен после рвоты, почти не спал и истощён годами боли. Вы собираетесь добавить разрез промежности и извлечение камня.

— Завтра он будет таким же. Через неделю тоже. Камень сам не исчезнет.

— Я понимаю. Оперировать его на живую нельзя.

Лебедев понизил голос.

— Других больных вы сами держали, пока я работал. Давали вино, лауданум, кожу между зубами. Теперь вдруг нельзя?

Перед глазами возник операционный стол прежней жизни: яркий свет, ровный писк приборов, маска анестезиолога. Видение исчезло, оставив опийные капли и двух слуг, которым предстояло удерживать человека во время жестокой операции.

— Короткий разрез и обработка раны отличаются от камнесечения. От боли он может уйти в шок. Сердце сорвётся, дыхание остановится. Даже если переживёт сам разрез, вы станете работать внутри дёргающегося человека. Один неверный ход рассечёт сосуд или прямую кишку.

— Вы предлагаете оставить камень и брать деньги за припарки?

— Прошу несколько дней.

— Ради чего?

Ответ у меня был. Оставалось произнести его вслух и превратить старое знание в обещание.

— Я попробую заставить его уснуть на время операции.

Лебедев долго смотрел мне в лицо.

— Опий в нужной дозе заставит уснуть навсегда.

— Опий здесь не поможет. Мне нужны крепкий винный спирт, купоросное масло, хороший стеклянный перегонный прибор и несколько мастеров.

— Вы опять что-то видели в Европе?

— На этот раз видел достаточно, чтобы бояться. Потому и прошу срок.

— Сколько дней?

— Три. За это время Берестов отдохнёт, восполнит потерю жидкости и дождётся выхода нынешнего камня. Проверим, нет ли жара. Если мой способ не получится, вернёмся к вашему.

Доктор провёл ладонью по подбородку.

— Вы хотите испытать новое средство на человеке перед камнесечением.

— Сначала испытания пройдут иначе.

— Три дня, — повторил он. — Потом я оперирую привычным способом. Каждый лишний день в доме оплачивать не заставлю, но больной должен согласиться.

Берестов согласился раньше, чем я изложил опасность. Мы уложили его в гостевой комнате, дали тёплой воды и несколько капель лауданума. Писарь отправился предупредить жену и службу.

Я вернулся в мастерскую. Заказ Орлова внезапно превратился в помеху, однако бросать его было нельзя. Я выстрогал две закрутки, разметил полотно и вспомнил купца, который недавно едва не задохнулся у наших ворот.

Железные ворота с львиными головами нашлись на Четвёртой линии без труда. Железов принял меня как старого знакомого и продемонстрировал, как тщательно пережёвывает хлеб.

— Видите, Борис Петрович? Исполняю наставления. За столом молчу, жена счастлива. Она хочет платить вам пожизненно.

— Тогда я разорил бы ваш торговый дом.

— Для этого придётся прожить лет двести. Проходите. Как раз судака подали.

В столовой нас ждали запечённая рыба, каша, огурцы и две бутылки вина. Железов велел убрать одну.

— После знакомства с вами начал дорожить умеренностью. Раньше на столе стояли три.

Судака я прежде не пробовал. Белое мясо пахло укропом и печёным луком, оказалось плотнее щуки и мягче, чем я ожидал.

— Ну как? — спросил купец.

— Теперь понимаю, почему ради него зовут незнакомого лекаря к обеду.

— Ради судака я зову только полезных людей. Незнакомых кормлю кашей.

— Рассказывайте, что вам понадобилось. Деньги, товар, человек?

— Три человека. Аптекарь или химик, который достанет чистое купоросное масло и крепкий винный спирт. Стеклодув, способный сегодня же сделать реторту с длинным горлом и приёмный сосуд. Ещё слесарь для стойки, водяной бани и нескольких соединений.

Железов перестал жевать.

— Собираетесь золото варить?

— Если бы умел, пришёл бы за мешком угля.

— Золото из угля мне нравится ещё больше. Для чего всё это?

— Хочу получить одно лекарственное средство.

— Какое средство задумали?

— Сначала получу, потом дам название.

Купец отложил вилку. Взгляд стал расчётливым.

— Я дам вам всех троих за один день. Если средство получится, секрет будет стоить денег. Честно предлагаю долю заранее.

— Честно отвечаю: обещать долю не готов.

— Тогда зачем мне помогать?

— Я спас вам жизнь и отказался от платы. Вы сами предложили обращаться за знакомствами.

— Предложил. Купец, который раздаёт знакомства без надежды на прибыль, скоро сам ест чужую кашу.

— Если средство окажется пригодным и я решу его продавать, разговор начну с вас.

— А если решите хранить секрет?

— Значит, у меня будут причины.

Железов усмехнулся и снова взял вилку.

— Скользкий вы человек, Борис Петрович. С виду лекарь, внутри приказчик. Первое право разговора принимаю. Бумагу писать не станем.

— Бумага всё равно ничего вам не раскроет.

— Потому и не станем тратить чернила.

За четверть часа Железов составил мне путь. Аптекарь Фишер держал заведение возле Немецкой слободы. Рядом работал задолжавший купцу стеклодув Гофман. Слесарь Молчанов уже делал пряжки для моих турникетов. Петербург был велик лишь для человека без связей.

— Карету возьмите, — сказал Железов. — До ночи пешком половины не объедете.

— Верну вечером.

— Возвращайте завтра. Степан любопытен, зато читать не умеет. Пользуйтесь этим преимуществом.

Фишер выслушал меня по-русски, затем попросил повторить всё на латыни. «Сладкое купоросное масло» он знал. На полке нашлась склянка старого препарата от спазмов, но жидкость пожелтела и пахла кислым.

— Свежий эфир получают редко, — сказал он. — Слишком быстро улетает. Купоросное масло портит спирт, а посуда любит лопаться.

— Мне нужен лучший спирт, чистая кислота, сухая поташная соль и помещение на несколько часов. Работать буду сам.

— Вы аптекарь?

— Хирург, которому пришлось учиться химии.

Письмо Железова убедило Фишера. Материалы обошлись в шесть рублей и обещание вернуть две дорогие склянки.

Гофман ворчал из-за срочности, пока я рисовал реторту, приёмник и изогнутый наконечник. Готовую реторту он лишь вытянул и согнул, приёмник подобрал из старого заказа.

У Молчанова я забрал пряжки, заказал стойку и жестяную чашу. Слесарь выругался, потребовал двойную цену и управился меньше чем за час.

Последней покупкой стала клетка. Возле конюшен мальчишки за тридцать копеек принесли мне четырёх живых крыс. Кучер оставил клетку рядом с собой и всю дорогу ругался.

К дому Лебедева мы вернулись в сумерках. Марья увидела бутыли, стекло, металлическую стойку и клетку.

— Я спрашивать не стану, — объявила она. — Только в доме крыс не будет.

— Они останутся в мастерской.

— Тогда мастерская отныне тоже домом не считается.

Берестову стало легче. Боль отступила до тупой, температура не поднялась. Я велел собирать всю мочу через сложенное полотно и продолжать давать воду малыми порциями. Лебедев заглянул в мастерскую, осмотрел покупки и особенно задержался возле клетки.

— Это ваши первые больные?

— Это первые помощники. К утру постараюсь получить средство.

— Вы обещали начинать с другого испытания. Теперь понимаю, с какого.

— Если крысы не проснутся, к человеку мы не подойдём.

Фишер приехал после закрытия лавки. Лампы мы оставили у двери. Реторту установили в песчаной бане, приёмник погрузили в снег с водой. Длинное горло уходило к холодному стеклу.