Он подхватил меня за плечи. Комната качнулась, кушетка попыталась уйти из-под ног. Я успел опереться ладонью и остался сидеть.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Семь минут вы не отвечали, ещё четыре приходили в чувство, — сказал Фишер. — Дышали всё время. Один раз слишком редко, но доктор убрал маску.

— На боль реагировал?

Лебедев показал мне булавку.

— Сначала отдёрнули руку. Через две минуты я уколол сильнее, и вы даже не поморщились. Пульс вначале участился, потом стал мягче. Сейчас почти прежний.

— Записи дайте.

— В таком состоянии вы в них увидите новые буквы, — заметил Фишер.

Я всё же взял лист. Строки расплывались, однако числа удавалось разобрать. Провал в памяти начинался раньше исчезновения реакции на укол. После снятия маски дыхание восстановилось за несколько минут.

Первое испытание на человеке закончилось удачно. Этого было слишком мало для уверенности и достаточно для следующего шага.

— Берестова осмотрим через час. Если температура нормальная и приступ не вернулся, назначим операцию на завтра. На полдень.

Лебедев сложил руки на груди.

— Десять минут назад вы лежали без памяти. Теперь раздаёте назначения.

— Значит, голова уже работает.

— Голова у вас работала и перед тем, как вы добровольно вдохнули яд. Это слабое доказательство.

Марья протянула мне воду и пригрозила сама отменить операцию, если я снова упаду.

— С больным поговорим сегодня. Он должен знать, что мы собираемся испытать средство, которое никто из нас прежде не применял во время операции.

Фишер покосился на закрытую склянку.

— Если сказать именно так, разумный человек уедет.

— Тогда мы узнаем, что он разумный. Право уехать у него останется до первой капли.

Лебедев усмехнулся без веселья.

— В Праге все хирурги столь заботливы к желанию больного?

— Только те, кому приходится потом смотреть его семье в глаза.

Через час я уже ходил ровно. Во рту держался сладковатый привкус, голова болела, словно после тяжёлого похмелья.

Берестов сидел в постели и перебирал лежавший на блюдце камешек, вышедший из левой почки. Рядом стоял его писарь. Увидев нас троих, Николай Семёнович отложил находку.

— Ну что, господа лекари? Нашли способ?

— Нашли средство, которое может усыпить вас на время операции, — ответил я. — Сегодня оно усыпило меня. Боли я не чувствовал и самого испытания не помню.

— Значит, завтра режьте.

— Сначала дослушайте. Средство опасно. От его паров дыхание может ослабнуть или совсем остановиться. Возможны рвота, удушье и смерть. Мы изучали действие на крысах и на мне. Для безопасного применения этого недостаточно.

Берестов перевёл взгляд на Лебедева.

— Андрей Павлович, он всегда так обнадёживает?

— С первого дня знакомства, — сказал доктор. — Остальные опасности тоже назовём. Камень извлекается через разрез между ног. Можно задеть сосуд, кишку или мочевой путь. После операции бывают кровь, задержка мочи, воспаление и горячка. Даже при удачном извлечении камня обещать жизнь никто не вправе.

Писарь побледнел сильнее больного.

— Николай Семёнович, может, следует послать за супругой?

— Чтобы она заперла кошель и меня вместе с ним? Позовёшь после операции.

Он спустил ноги с кровати. Годы боли остались в глубоких складках возле рта.

— Семь лет я жду следующего приступа. На службе сижу ближе к двери, ночью всё равно просыпаюсь. Пять лет собирал деньги и трижды передумывал. Если уеду, через месяц опять приползу к вам.

— Можно оперировать привычно, с вином и опием, — сказал Лебедев. — Риск от неизвестных паров исчезнет, остальные останутся.

— И двое слуг станут держать мне ноги, пока вы режете?

— Четверо, если понадобится.

Берестов помолчал.

— Я выбираю сон. Если умру, писарь подтвердит, что меня предупреждали. Деньги жене вернёте за вычетом расходов.

— Ваше решение запишем, — сказал я. — До утра можете его изменить.

— Борис Петрович, я его семь лет менял. Назначайте час.

Операцию назначили на полдень. Вечером Фишер повторил испытание на двух крысах из новой склянки. Обе уснули и очнулись. После этого мы занялись комнатой.

Стол перенесли ближе к окнам. Ковёр свернули, мебель вынесли, пол вымыли горячей водой со щёлоком. Инструменты кипели в закрытом котле, простыни и салфетки сохли возле кухни. Одной чистотой заражение не победить, однако давать грязи готовый путь в рану я не собирался.

Свет оказался новой проблемой. Декабрьский день собирался длиться несколько часов. Небо висело над крышами серой крышкой. Обычно Лебедев поставил бы возле стола две лампы. С открытым эфиром это могло закончиться пожаром раньше первого разреза.

— Ни одной лампы в кабинете, — сказал я.

— При таком свете вы перепутаете камень с моим пальцем, — возразил Лебедев.

— Потому начинаем ровно в полдень. Шторы снимаем. Одну лампу оставим за дверью в коридоре и погасим перед подачей эфира.

— После полудня станет темнее.

Марья, слушавшая нас с порога, неожиданно вмешалась:

— В спальне у Андрея Павловича зеркало большое. Оно утром всю комнату слепит, если занавеску не задёрнуть.

Лебедев нахмурился.

— Зеркало весит больше вас.

— Значит, понесут двое слуг, — решил я. — Поставим напротив окон и направим отражение на стол.

— Если разобьют, новое закажете из своей доли.

— Если операция удастся, закажу вам два.

Утром температура Берестова оставалась нормальной. Пульс бился ровно, язык был влажным, боль в боку почти исчезла. Моча выходила с прежним трудом, крови стало меньше. Я выслушал грудь деревянной трубкой и осмотрел рот. Шатающихся зубов не нашёл. Желудок был пуст с вечера.

После этого проверили меня. Головная боль прошла, дыхание и пульс вернулись к обычным значениям.

Фишер привёз свежий эфир в двух тёмных склянках. Мы проверили каждую, затем я поставил рядом с аптекарем Марью.

— Она считает дыхание вслух и записывает всё, что вы добавляете.

Марья приняла это поручение спокойнее Фишера.

— Если господин аптекарь снова перепутает, я его за ухо от стола отведу.

— Для науки полезнее сначала предупредить, — сказал он.

— Я предупрежу громко.

Тяжёлое зеркало внесли боком и поставили напротив окон. Серебристая поверхность поймала бледный свет и вернула на середину комнаты широкое пятно. Глубины оно не освещало, но руки Лебедева и край будущего разреза теперь можно было различить.

— В моём доме впервые зеркало служит делу, — сказал доктор. — Обычно оно сообщает человеку, что годы прошли зря.

— Сегодня пусть сообщит, куда вести нож.

Слуги закрепили стол. На скамье лежали зонд, ножи, проводник, расширитель, щипцы, губки и лигатуры. Я проверил каждый инструмент, затем заставил Лебедева назвать порядок подачи.

— Вы мне ассистируете. Зонд держите левой рукой, правой подаёте инструмент. В рану без команды не входите.

— Я провёл больше камнесечений, чем вы видели в этом городе уборных.

— Сегодня главный у стола я. Если вы с этим не согласны, наркоз не начинаем.

Доктор несколько мгновений смотрел на меня, затем протянул ладонь.

— Главный вы. Когда станете делать глупость, я всё равно скажу.

— За это и держу вас рядом.

Берестова привели в чистой рубахе. Он шёл сам, хотя возле стола остановился. Окна, зеркало, ремни для ног и разложенные инструменты объясняли больше наших предупреждений.

— Николай Семёнович, решение можно изменить сейчас, — сказал я.

— Тогда уберите стол с дороги и дайте мне мой кафтан.

Я кивнул Марье. Она уже потянулась за одеждой.

Берестов усмехнулся и поднял ладонь.

— Проверял, правда ли отпустите. Вижу, что отпустите. Потому остаюсь.

— После начала сна решать будем мы.

— Тогда постарайтесь решить хорошо.

Он лёг. Мы ещё раз объяснили, что сначала появятся резкий запах, шум в ушах и головокружение. Берестов попросил связать руки заранее.