— Руки останутся свободными, — сказал я. — Если начнёте срывать маску, их удержат. Ремни на ногах нужны для положения, они не должны причинять боль.

— Странное утешение перед ножом.

— Другого у меня нет.

Лебедев провёл зонд в мочевой пузырь. Металл встретил камень с ясным щелчком. Я запомнил направление, затем инструмент извлекли до погружения в сон.

Берестов перекрестился.

— Жене скажите, что семнадцать рублей действительно лежали в кошеле. Про остальные семь пусть узнает позже.

— Сами расскажете, — ответил я.

— Вы обещаний не давали.

— Сейчас дам одно.

Лампу в коридоре погасили. Дверь закрыли. В кабинете остались серый свет, отражённое пятно от зеркала и запах горячей воды. Форточки были открыты, холод полз по полу. Фишер смочил маску первыми каплями. Я держал пальцы на запястье Берестова.

— Дышите спокойно. Воздух проходит свободно.

— В горле жжёт.

— Сделайте два обычных вдоха. Если станет совсем тяжело, поднимите руку.

Берестов вдохнул. Пальцы его сжались на краю стола. Через несколько вдохов взгляд потерял резкость.

— Ещё немного, — сказал я Фишеру.

Аптекарь добавил эфир. Берестов дёрнул головой и попытался убрать маску. Лебедев мягко прижал его предплечья.

— Николай Семёнович, лежите спокойно. Всё идёт как договаривались.

— Шумит... колёса...

— Пульс сто четыре, — сообщил я. — Дыхание двадцать два.

— Десять вдохов в минуту. Я записала, — сказала Марья.

Ещё через минуту рука больного обмякла. Я поднял веко, проверил зрачок, надавил ногтем на кожу. Ответ оставался слабым. Дыхание шло глубоко, с лёгким хрипом.

— Маску уберите. Даём чистый воздух.

Фишер отвёл руку. Мы подождали, пока пульс стал ровнее. Берестов не проснулся и на укол не отреагировал.

— Начинаем работать, — сказал я.

Слуги согнули его ноги и закрепили в нужном положении. Прежняя операция требовала четырёх сильных людей, которые удерживали бы кричащего больного. Сейчас двое лишь поддерживали колени. От этой тишины инструменты казались особенно громкими.

Я вымыл руки ещё раз. Лебедев ввёл зонд и нашёл камень. Щелчок отдался в рукояти.

— Держите точно здесь. Желоб развёрнут ко мне.

— Держу. Камень у шейки, чуть левее.

Я положил ладонь на промежность, нащупал зонд и выбрал линию. Света едва хватало. Зеркало давало плоское мутное сияние, за моей рукой сразу начиналась тень.

Первый разрез прошёл слева от середины. Кожа разошлась, кровь выступила широкой полосой. Берестов остался неподвижен.

— Дайте губку.

Лебедев промокнул край раны.

— Реакции нет. Пульс девяносто шесть.

— Фишер, пока эфир не добавляйте.

Я продолжил глубже, ориентируясь на зонд. Обычно скорость ценилась выше осторожности: чем короче мучение, тем больше шанс удержать пациента. Сон Берестова позволял работать медленнее.

— Вы слишком долго ищете путь, — тихо сказал Лебедев.

— Зато не придётся искать рассечённый сосуд.

— Дыхание восемнадцать, — произнесла Марья.

Зонд лежал под пальцем. Я раскрыл путь к шейке пузыря и ввёл проводник по желобу.

Берестов застонал. Бёдра напряглись, ремни скрипнули.

— Сон слабеет, — сказал Фишер. — Добавить?

— Несколько капель. Постепенно.

Маска вернулась к лицу. Я дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

— Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

— Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

— Если раскрошится, придётся собирать осколки.

— Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

— Пульс учащается, — сказал Фишер. — Дать ещё эфир?

— Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

— Шестнадцать. Стало тише.

— Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

— Разрез придётся расширить, — сказал Лебедев.

— Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

— Замрите у стены, — бросил я. — Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.

Свет остановился. Я осторожно увеличил внутренний край раны. Кровь закрыла глубину, Лебедев промокнул её губкой.

— Теперь тянем вдоль оси. Медленно.

Я снова взял щипцы. Камень подался на толщину пальца. В этот момент хрип у головы оборвался.

— Грудь не движется.

Я отпустил щипцы. Лебедев перехватил их, удерживая камень на месте.

— Фишер, маску прочь. Окно распахнуть полностью.

У головы Берестова уже суетился аптекарь. Лицо больного посерело, рот был приоткрыт. Пульс под пальцами ещё бился, частый и слабый. Воздух не проходил.

Я разогнул шею и поднял подбородок. Вдоха не последовало. Нижняя челюсть была тяжёлой, язык ушёл назад и закрыл глотку.

— Ложку с тканью.

Марья подала обёрнутую полотном ручку. Я разжал зубы, открыл рот и завёл пальцы глубже. Скользкий язык удалось подцепить через край полотна и вытянуть вперёд. Берестов всхрапнул. Грудь поднялась, затем медленно опала.

— Держите язык, — приказал я Фишеру. — Всё время вперёд. Голову набок. Если отпустите, он снова задохнётся.

Аптекарь ухватил ткань обеими руками. Второй вдох оказался глубже. Потом пришёл третий.

— Пульс становится сильнее, — сказал я. — Марья, считайте.

— Восемь вдохов... девять... теперь десять в минуту.

Лебедев продолжал стоять у раны, сжимая рукояти щипцов.

— Камень держу. Кровь идёт умеренно. Что делаем?

Я посмотрел на лицо Берестова. Цвет медленно возвращался. Дыхание оставалось редким, зато каждый вдох пропускал воздух. На боль пациент пока не реагировал.

— Эфир больше не даём. Продолжаем, пока сон сохраняется. Если дыхание опять ослабеет, бросаем всё и занимаемся им.

— Согласен. Возвращайтесь к столу.

Я промыл руки в спирте и горячей воде, снова взял щипцы. Любая секунда могла вернуть больного в сознание или снова отнять дыхание.

— Тянем вместе, — сказал я. — Вы поддерживаете края, я веду камень.

Лебедев ввёл расширитель. Я потянул вдоль созданного пути. Камень прошёл ещё немного, остановился и наконец выскользнул с влажным тяжёлым звуком.

Щипцы качнулись в руке.

На их губках сидел серо-жёлтый овальный камень размером с небольшое голубиное яйцо. Поверхность покрывали острые бугры.

— Господи, и с таким внутри человек ходил? — выдохнул Фишер, продолжая держать язык больного.

— Семь лет, — ответил Лебедев. — Камень в воду.

Я положил добычу в таз и вернул палец в рану. Крупных обломков не чувствовалось. Небольшой сгусток вышел вместе с мочой. Мы осторожно промыли канал тёплой кипячёной водой.

Берестов дёрнул ногой.

— Он просыпается. Дыхание четырнадцать, — сказала Марья.

— Хорошо. Фишер, язык держите до уверенного глотка. Лебедев, осмотрите внутренний край.

Доктор проверил рану и покачал головой.

— Один сосуд кровит.

Я увидел пульсирующую точку. Зажим лёг на неё, под ним затянулась лигатура. Кровь замедлилась. Рану оставили открытой для оттока, уложили чистую полосу ткани и повязку.

— Снимаем ремни. Ноги опускаем вместе.

Слуги исполнили команду. Фишер наконец отпустил язык: Берестов сглотнул и закашлялся. Я повернул его голову набок. Кашель оказался слабым, но самостоятельным.

Мы перенесли пациента на заранее согретую постель. Возле него остались Марья и Фишер. Я сел у края кровати и считал пульс, пока дрожь в собственных пальцах не утихла.