Я считал шаги и повороты. После трёх сотен сбился, когда меня заставили перелезть через поваленное дерево. Потом залаяла собака, звякнула цепь. Послышался условный свист, на который ответили издалека.

Через полчаса ноги уже вязли в раскисшем поле. Мы снова спустились, прошли вдоль стены и остановились. Скрипнули тяжёлые петли. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми людьми.

Мешок сняли резко. Свет двух лучин резанул глаза. Я стоял в сенях старого дома с провалившимся потолком. В стенах темнели щели, окна заложили досками. Напротив находились пятеро мужчин. Три ружейных ствола смотрели мне в грудь, ещё один — в живот. Пятый держал топор.

— Вот он, — сказал мой конвоир. — В трактире хозяйского мужа осматривал. Бумаги лекарские есть, инструменты тоже.

Коренастый мужчина с седой бородой взял документы. Читал он быстро и уверенно. Печати Карташева изучил особенно тщательно.

— При донском атамане служил?

— Лечил его и других казаков.

— Пулевые раны видел?

— Больше, чем хотелось бы.

— Вынимать умеешь?

— Иногда пулю опаснее трогать. Сначала нужно увидеть раненого.

Седой вернул бумаги моему конвоиру. Тот сразу спрятал их за пазуху. Это не понравилось мне сильнее направленных ружей. Инструменты могли забрать временно. Документы забирали у человека, которому уже не собирались позволять пользоваться своим именем.

— Веди, — распорядился седой. — Если это лекарь, Влас его узнает. Если врёт, яму всё равно выкопали.

Меня провели по узкому коридору. За одной дверью переговаривались несколько человек, за другой кто-то стонал. В дальней комнате горели три сальные свечи. На широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Под голову ему подложили свёрнутую шубу. Рубаху разрезали, правое плечо и грудь закрывала пропитавшаяся кровью тряпка. Возле кровати сидел пожилой человек с красным носом и держал кружку.

Раненый открыл глаза.

— Это ещё кто?

Голос был слабым, но в нём сохранилась привычка приказывать.

— Пражский лекарь, Савелий Кузьмич, — ответил седой. — Через Елец ехал. Мы его привели.

— Живым привели?

— Пока живым.

Главарь усмехнулся, затем лицо свело от боли. Значит, имя я получил. Савелий Кузьмич. Ни фамилии, ни прозвища при мне не произнесли.

Седой подошёл ближе и ткнул пальцем в окровавленную повязку.

— Пуля там. С обеда мучается. Влас ковырял, достать не смог. Спасёшь его — получишь денег. Умрёт — ляжешь рядом. Только макушку тебе прострелим, чтобы места в яме меньше занимал.

Пожилой возле кровати обиженно засопел. На табурете лежали щипцы для угля и узкий кухонный нож. Оба инструмента покрывала кровь. Теперь стало понятно, чем Влас «ковырял» рану.

— Всем отойти от кровати, — сказал я.

Седой прищурился.

— Приказывать вздумал?

— Если хотите, чтобы он выжил, — исполняйте.

Один из бандитов шагнул ко мне, но Савелий жестом остановил его.

— Делайте, что лекарь говорит. Пока делает дело, он здесь главный.

Мне вернули сумку. Оружие и документы остались у похитителей. Я подошёл к кровати и сначала положил пальцы на левое запястье. Пульс был частым, слабым. Кожа прохладная, лицо бледное. Раненый потерял много крови, хотя до полного обескровливания оставался запас.

— Когда ранили?

— Перед закатом, — ответил седой. — Часа четыре назад.

— Из чего стреляли и с какого расстояния?

— Из пистоля. Шагов с двадцати.

Я осторожно снял тряпку. Она прилипла, и пришлось полить тёплой водой из кружки. Под правой ключицей чернело входное отверстие. Края были неровными, обожжёнными. Влас расширил его ножом, превратив пулевой канал в рваную щель. Кровь продолжала медленно сочиться из глубины.

Я осмотрел спину. Чуть ниже края правой лопатки кожа выпирала, под ней прощупывалось твёрдое округлое тело. Пуля прошла по касательной через мышцы плечевого пояса и остановилась у поверхности. Это было удачей. Главные сосуды и грудная клетка могли остаться целы.

Я приложил ухо к груди, выслушал дыхание с обеих сторон, затем простучал рёбра пальцами. Воздух входил равномерно. Крови в плевральной полости, похоже, не накопилось. Раненый мог двигать пальцами, чувствительность руки сохранилась. При попытке поднять локоть его скрутило от боли.

— Жить будет? — спросил седой.

— Если повезёт, — выдохнул я. — Пуля застряла у лопатки. Доставать её стану со спины. Спереди нужно остановить кровотечение и удалить всё, что ваш умелец затолкал внутрь.

Влас вскочил.

— Я ему жизнь спасал!

— Ты протолкнул обрывок рубахи глубже и едва не добрался до сосуда. Ещё одна попытка — и он истёк бы кровью.

Савелий медленно повернул голову к пожилому.

— Влас, иди во двор. Если помру, беги быстро. Ребята сперва отрежут тебе руки, потом вспомнят про голову.

Никто не засмеялся. Пожилой вышел, втянув голову в плечи.

Я перечислил необходимое: несколько ламп с хорошим маслом, котёл воды, чистые льняные простыни, крепкий винный спирт, шёлковую нить, тонкие иглы, опийную настойку, камфору, чистый воск и два новых глиняных горшка. Седой слушал всё мрачнее.

— Половины здесь нет.

— Тогда отправляйте людей в город. У аптекаря ищите опийную настойку и камфору, у швеи — шёлк, в торговых рядах — винный спирт. Заплатите втрое, разбудите хозяев или вынесите двери. Мне всё равно, каким способом вы это получите.

— До города далеко. Он дождётся?

— Если прижмём сосуд и согреем — возможно. Без опия я не смогу работать глубоко: он дёрнется, и щипцы уйдут туда, куда не следует. Без спирта и чистого полотна к утру он, вероятно, не умрёт. Через несколько дней рана сгниёт, и тогда можете снова позвать Власа.

Седой посмотрел на главаря. Савелий кивнул.

— Гришку, Лёньку и Митьку в город. Аптекаря разбудить. Лишнего не брать, шум не поднимать. За товар платить.

Последнее указание удивило меня. Эти люди заботились о тишине сильнее, чем о деньгах. Значит, возле Ельца они находились временно либо готовили дело, после которого собирались исчезнуть.

Пока трое отправились за припасами, я заставил остальных работать. Воду кипятили в двух котлах. Инструменты очистили от дорожной грязи, вымыли щёлоком и погрузили в кипяток. На грудь раненого положили сложенное полотно, затем я прижал место кровотечения пальцами через рану. Сосуд находился глубоко, рука быстро затекла. Через несколько минут меня сменил седой, точно повторив положение пальцев.

Савелия укрыли сухими шубами и дали небольшими глотками тёплую подслащённую воду. Вино я запретил. Главарь переносил ожидание молча, лишь временами стискивал зубы.

— Кто стрелял? — спросил я, проверяя пульс.

— Человек, который решил, что ему мало платят.

— С такого расстояния он целился в грудь.

— Поэтому больше платить ему не придётся.

Савелий улыбнулся одними губами. В дальнем конце дома глухо ударили по стене, затем кто-то вскрикнул. Я посмотрел на дверь.

— Не отвлекайся, лекарь. Стрелявший ещё был жив, когда меня сюда привезли. Теперь ребята объясняют ему, как дурно нарушать уговор.

Слова он произнёс спокойно. Ни злости, ни удовольствия в голосе не было. Обычная хозяйственная забота, вроде починки протекающей крыши.

Время тянулось медленно. Спустя полтора часа снаружи послышался условный свист. Люди вернулись мокрые, запыхавшиеся и принесли всё, что я потребовал. Аптекарь продал им две склянки лауданума, небольшой свёрток камфоры и моток шёлковой нити. Спирт оказался крепким и чистым. Увидев количество опия, я понял, что покупать они умели убедительнее обычных горожан.

— Начинаем, — сказал я. — Понадобятся четыре человека. Двое держат плечи и руки, один ноги. Ещё один подаёт свет. Остальные уходят.

Савелий подозвал седого и тихо отдал несколько распоряжений. Я расслышал лишь слова «на рассвете», «обоз» и «с той стороны». После этого главарь посмотрел на меня.

— Давай своё зелье, пражанин.

Я отмерил небольшую дозу лауданума в ложку, развёл водой и заставил выпить. Слабость и кровопотеря усиливали действие опия, поэтому спешить с добавкой было опасно. Через четверть часа Савелий перестал стискивать зубы. Взгляд поплыл, речь стала медленнее. Он всё ещё понимал вопросы и выполнял команды.