Он перечислял их без пауз, наблюдая за моей реакцией. Орлов мог оказаться офицером с турникетом. За почтенным человеком угадывался Железов или кто-то из гостей Лебедева. Фишер вполне подходил на роль аптекаря, хотя добровольно посылать донос не стал бы. Письма без подписи оставляли простор для всех остальных.

Я заметил, что его канцелярия получила слишком много просьб. Отказать всем сразу оказалось труднее, чем прислать шесть солдат.

— Именно поэтому я здесь. Меня попросили разобраться, и я разбираюсь. Иногда государственная служба состоит в чтении большого числа глупостей ради одной полезной строки.

Я перечислил возможных отправителей: войскового атамана, Карташева, Орлова и неизвестного человека, чьё имя чиновник раскрывать не собирался. Иван Сергеевич взял щипцами кусок сахара и опустил в чашку.

Ответа я не получил. Он помешал чай, хотя сахар уже растворился, и закрыл папку.

— Происхождение сведений относится к моей работе. Ваше происхождение относится к моей работе тоже, хотя спрашивать о нём я не стану. На иностранца вы совершенно не похожи, Борис Петрович.

Я поинтересовался, имеют ли иностранцы особые признаки, и предложил пройти осмотр подходящим канцелярским инструментом. Шутка не заставила его даже моргнуть.

— У вас русская речь человека, который привык менять её под собеседника. С казаками вы говорили проще, с докторами используете латинские слова, с офицерами быстро вспоминаете их будущие титулы. Пражский лекарь мог выучить язык. Он хуже знал бы устройство донского войска, русские военные привычки и способы, которых ещё нет в книгах.

Оговорка с Орловым добралась до нужных ушей за пять дней. Возможно, сам Григорий Григорьевич написал о ней в письме. Возможно, Хитрово пересказал разговор за офицерским столом. В Петербурге тайна жила до первого хорошего ужина.

Я откинулся на спинку кресла. Солдат возле двери немного сместился, сохранив между нами прямую линию. Иван Сергеевич заметил движение и продолжил тем же спокойным голосом.

— Бумаги с Дона называют вас Борисом Петровичем Сверидовым. Их подписали люди, чьи печати признаёт Сенат. Они подтверждают службу, участие в следствии и разрешение покинуть Черкасск. Меня эти документы совершенно не уверяют.

Я напомнил о настоящих печатях и подписях. Карташев проверял меня дольше, чем многие священники проверяют покойника перед погребением.

— Документы доказывают, что человек с вашим лицом несколько месяцев жил на Дону под этим именем. Откуда он взялся раньше, бумаги молчат. Пражская история начинается с дороги и заканчивается вашим словом. Для обычного лекаря этого хватило бы. Вокруг вас обычные события держатся плохо.

Возразить было чем. Каждый отдельный эпизод имел понятное объяснение: военный опыт, университет, удача, необходимость. Вместе они выглядели хуже любого признания. Человек без прошлого появился возле Черкасска, лечил тем, чего местные доктора ещё не знали, пережил покушение, вмешался в заговор, затем отправился в столицу и за несколько недель усыпил больного эфиром.

Чиновнику не требовалось доказывать путешествие во времени. Ему хватало несоответствия между мной и рассказанной биографией. Неизвестность в государстве ценилась дешевле вражеской формы.

— Чего вы хотите? — спросил я. — Правду о Праге, признание в колдовстве или устройство турникета в трёх экземплярах?

— Для начала я хочу увидеть аппарат, о котором мне написали. Потом решим, какую правду вы способны предложить.

Он поднялся, и солдаты сразу отступили от стен. Писарь промокнул записи песком, сложил листы в папку и пошёл впереди. Чашка с золотой каймой осталась на столе. Лебедев проводил её таким взглядом, словно уже видел трещину.

В мастерскую нас повели всем отрядом. Андрей Павлович попытался присоединиться, старший солдат преградил путь ружьём. Иван Сергеевич разрешил доктору идти после короткой паузы. Разрешение выглядело уступкой и одновременно напоминало, кто распоряжается в чужом доме.

На верстаке стоял перегонный аппарат. Медные соединения потемнели от нагрева, стеклянная колба сохраняла желтоватый налёт. Рядом лежала проволочная маска с новым полотном, трубки, мерная склянка и тетрадь Фишера. Остатки эфира я держал в прохладном ящике возле наружной стены.

Иван Сергеевич обошёл стол. Руками он ничего не трогал, зато взгляд задерживался на каждой детали. Двое солдат встали по сторонам от аппарата, ещё один занял дверь во двор.

— Этим вы возвращаете мёртвых? — спросил чиновник. — Устройство выглядит скромно для такого дела.

— Этим получают пары, которые лишают человека чувствительности. Мёртвым они помогают сохранить прежнее состояние. Живого при ошибке могут к нему приблизить.

Лебедев шагнул к столу и начал объяснять перегонку. Я наступил ему на носок, после чего доктор запнулся. Утренний урок с Орловым ничему его не научил; перед новым слушателем желание рассказать о чуде снова победило осторожность.

— Средство прошло один опыт на человеке и одну операцию, — продолжил я. — Во время вмешательства больной перестал дышать. Мы восстановили проходимость дыхательных путей, он очнулся и сейчас поправляется. Надёжной дозы у нас нет. Аппарат требует переделки.

— Однако вы уже пользовались им на пациенте. Отсутствие надёжности вас тогда не остановило.

— Пациент семь лет страдал от каменной болезни и согласился на риск. Без паров его держали бы четверо слуг, а он чувствовал бы каждый разрез. Выбор был между несколькими опасностями.

Иван Сергеевич попросил показать эфир. Солдат потянулся к ящику, я перехватил его руку за запястье. В ту же секунду штык возле двери опустился и упёрся остриём мне под рёбра.

— Стекло внутри стоит без прокладки, — объяснил я. — Если ваш человек выдвинет ящик рывком, склянка разобьётся. Пары вспыхнут от лампы раньше, чем вы успеете решить, кого арестовывать.

Солдат посмотрел на чиновника. Тот коротко кивнул. Я медленно отпустил запястье, погасил ближайшую свечу и велел Лебедеву открыть створку окна.

Морозный воздух вошёл в мастерскую вместе со снегом. Я выдвинул ящик на половину, снял верхнюю дощечку и достал тёмную склянку. Пробка держалась плотно, уровень жидкости за пять дней почти не изменился.

Иван Сергеевич рассмотрел сосуд на свет. Я позволил ему осмотреть пробку, затем вернул склянку в ящик. Вдыхать эфир ради чиновничьего любопытства никто сегодня не собирался.

— Соберите аппарат, маску, сосуд и записи, — распорядился он. — Стекло заверните отдельно. За сохранность отвечаете головами.

Двое солдат принялись освобождать верстак. Лебедев наконец понял направление событий и встал между ними и столом. Он говорил спокойно, хотя пальцы на его правой руке дрожали.

— Это имущество моего дома. Аппарат изготовлен на мои деньги, препарат принадлежит больному и лекарю. Покажите распоряжение на изъятие.

Писарь раскрыл папку и протянул лист с печатью. Лебедев прочитал первую строку, дошёл до подписи и вернул бумагу. Спор закончился раньше, чем успел начаться.

Иван Сергеевич дождался, пока маску завернут в полотно. Потом он повернулся ко мне и произнёс фразу, ради которой привёл столько людей.

— Борис Петрович Сверидов, по распоряжению вы поступаете под стражу до завершения проверки. Оружие и ключи передадите старшему. Сопротивляться не советую.

— На каком основании меня арестовывают? Вы нашли в аппарате запрещённое вещество или решили, что пражанин обязан выглядеть иначе?

— Основания изложат там, где их положено излагать. Пока вас задерживают как человека с неустановленным происхождением, причастного к смерти нескольких лиц и проводящего опасные опыты. Для одного вечера этого достаточно.

Старший солдат снял с меня саблю, забрал пистоль из кабинета и потребовал ключи. Ключ от шкафа с опием я отдал отдельно, предупредив о яде внутри. Писарь записал каждую вещь, включая мешочек с деньгами и складной нож.

Лебедев не попытался преградить им дорогу. Он ещё раз посмотрел на печать и отступил к стене. В его положении сопротивление привело бы лишь к аресту хозяина, после чего Берестов остался бы на руках у Марьи.