— Это ваше лекарство? — спросил Сысоев.

Я качнул головой:

— Скорее похоже на моё.

Я согласился и попросил прежде найти все бумаги цирюльника. Если он действительно работал по чужим заметкам, там могли остаться имена следующих пациентов.

Мы начали с письменного стола. В верхнем ящике лежали счета за пиявок, порошки, крепкое вино и новые щипцы. Во втором нашлись письма от должников, два вырванных зуба в бумажных свёртках и кошелёк с серебром. Человек, собиравшийся бежать заранее, деньги бы забрал. Значит, Павел Семёнов понял, что натворил, только после смерти пациента.

Под стопкой старых объявлений обнаружилась тонкая тетрадь. Несколько страниц занимали описания больных, затем почерк менялся. Новый писец писал быстро, сокращал слова и оставлял широкие поля. Я узнал фразы раньше, чем понял источник.

«Доктор Фишер показал, что пары сладкого купоросного масла погружают больного в бесчувствие...» Дальше шло описание маски, стеклянного сосуда и наблюдения за дыханием Берестова. Некоторые слова передали неверно, числа перепутали, предупреждения сократили до двух строк. Всё выглядело как запись, сделанная со слов человека, который присутствовал на заседании Медицинской канцелярии и продавал копию тому, кто туда не попал.

Я перелистнул страницу. Возле нарисованного сосуда стояли пометки Павла Семёнова: сколько купоросного масла взять, сколько винного спирта добавить, как долго греть. Часть цифр он исправлял дважды. Последняя запись сообщала, что жидкость пришлось гнать ночью, поскольку господин Ладыгин обещал двойную плату за удаление зуба без боли.

Под ней находились две короткие строки. Почерк оставался ровным, словно речь шла об обычных расходах.

«Опыт первый. Мещанин Григорий Белов. Спал, кричал мало, очнулся исправно».

«Опыт второй. Пётр Артемьевич Ладыгин. Коренной зуб».

Я посмотрел на молодого дворянина. Второй опыт закончился на столе. Удача с первым пациентом убедила цирюльника, что все ошибки простительны. Такой вывод люди делали охотнее любых расчётов.

Дальше шёл список на ближайшие дни. Купцу собирались вправлять вывих, отставному поручику — удалять камень, ещё двум посетителям — рвать зубы. Возле каждого имени стояла сумма. Павел Семёнов уже принимал задатки и обещал сон без страданий.

Сысоев прочитал список через моё плечо и тихо выругался. Он забрал тетрадь, завернул в чистую бумагу и прижал печать. Я не спорил. Здесь находилось достаточно сведений, чтобы искать цирюльника, писца и людей, которым он успел продать смесь.

Снизу позвали: помощник пришёл в сознание. Мы нашли его в хозяйской гостиной. Парня уложили на ковёр возле окна, накрыли двумя одеялами и сунули к ногам тёплые кирпичи. Он дрожал, кашлял и смотрел вокруг совершенно бессмысленно. Хозяйка сидела рядом с тазом и отодвигалась при каждом его движении.

Я опустился на колени, проверил пульс и дыхание. Воздух входил в обе половины груди, справа слышался влажный хрип. После рвоты часть содержимого могла попасть глубже, поэтому считать его спасённым было рано.

— Как зовут? — спросил я. — Ответь полным именем и не торопись.

— Матвей... Матвей Корнеев, — выдавил он между вдохами. — Я у Павла Семёнова в ученье.

— Что помнишь последним? Начни с приезда господина и ничего не пропускай.

Матвей закрыл глаза. Хозяин велел держать маску, пока господин перестанет дёргаться. Ладыгин уснул быстро, но вскоре начал хрипеть. Павел Семёнов решил, что тот просыпается, и добавил жидкости на губку. Потом господина вырвало. Помощник снял маску, наклонился над ним и сам почувствовал дурноту.

— Окно почему не открыли? — спросил я. — Лампу зачем оставили гореть?

— Хозяин велел закрыть. От холода господин мог простыть, а с улицы люди заглядывали. Про огонь он ничего не говорил.

Матвей начал кашлять. Я повернул его набок и подождал, пока приступ закончится. На полотенце появилась жидкая слизь без свежей крови. Это давало некоторую надежду.

— Где Павел Семёнов взял записи? — продолжил Сысоев. — Кто принёс тетрадь?

Парень помнил худого молодого человека в канцелярском кафтане. Тот приходил вечером, долго торговался с хозяином и ушёл с деньгами. Имени Матвей не слышал. Спустя два дня Павел Семёнов начал собирать машину, уверяя, что столичные учёные уже всё испытали, а разрешения нужны только тем, кто боится заработать самостоятельно.

— Жидкость он сам изготовил? — спросил я. — Кто помогал при перегонке?

— Я держал сосуды. Первый раз всё было прозрачное. Нынче мутилось, но господин приехал раньше. Хозяин сказал, что сойдёт.

После этих слов Матвей отвернулся и заплакал. Слёзы текли молча, плечи тряслись под одеялом. Ему едва исполнилось семнадцать, и несколько минут назад он сам лежал рядом с мёртвым. Вины это не отменяло. Только делало её сложнее.

Я попросил Сысоева отложить допрос до вечера. Парню требовались тепло, покой и постоянный присмотр. При усилении одышки его следовало немедленно доставить к Лебедеву. Капрал согласился после того, как я пообещал письменно перечислить признаки ухудшения.

В передней появился слуга Ладыгина. На его манжетах засохла кровь, лицо стало белее снега. Он спросил, можно ли везти господина домой и что говорить матери. Ни один университет не учил отвечать на вторую часть.

Я объяснил, что Пётр Артемьевич умер до нашего прибытия. Зуб удалили успешно, но во время сна дыхательные пути закрылись рвотой и кровью. Слуга слушал, не мигая, затем спросил, мучился ли хозяин.

— Сознания он, вероятнее всего, не вернул, — сказал я. — Страх и боль пришлись на минуты до сна. После он уже ничего не понимал.

Это было всё утешение, которое позволял осмотр. Слуга поклонился и ушёл наверх вместе с двумя людьми. Вскоре над лестницей раздался женский крик: приехала родственница погибшего. Дом окончательно перестал быть местом, где можно спокойно собирать показания.

Сысоев распорядился вынести тело, опечатать комнаты и выставить караул. Я напомнил, что разлитую жидкость нельзя смывать возле огня и что печь сегодня лучше не топить. Капрал записал предупреждение на обороте старого счёта, потом посмотрел на меня с подозрением.

— Вы слишком хорошо знаете, что здесь делали, Борис Петрович. Подьячему это не понравится.

— Мне самому не нравится сильнее. Аппарат собирали по рассказу о моей операции. Если хотите узнать источник, ищите писца, присутствовавшего при заседании или получившего протокол.

— А если цирюльник учился у вас? Подьячий наверняка начнёт именно с этого вопроса.

— Тогда ему пришлось бы знать хотя бы одно правило из тех, которые он нарушил. Найдёте Павла Семёнова — спросите, видел ли он меня прежде. Ответ вас разочарует, зато сократит запись.

Сысоев хмыкнул. Он велел солдату проводить Матвея в полицейскую часть, как только тот сможет сидеть, и пообещал прислать за мной подьячего. Я оставил адрес Лебедева и поднялся в последний раз.

Эфирный запах почти исчез. Мороз успел покрыть инеем края лужи, бумаги лежали под снегом, который надуло через окно. Пустая маска на конце кожаного рукава смотрела в потолок. Рядом темнели ремни на столе и аккуратно вырванный зуб.

Я провёл первую операцию над Берестовым без разрешения. Разница казалась очевидной: я знал, чего опасаться, следил за каждым вдохом, держал рядом помощь и остановился, когда дыхание исчезло. Для погибшего Ладыгина эта разница уже ничего не значила. Его убила копия моего способа, собранная по словам моего помощника и проверенная чужим первым успехом.

Секрет больше мне не принадлежал. Возможно, никогда и не принадлежал. Эфир открыли задолго до моего рождения, стекло выдували без моих советов, врачи искали способ выключить боль веками. Я лишь соединил известные части раньше положенного времени и решил, что сумею удержать результат в одной комнате.

Закрытая дверь оказалась плохим замком. Сквозь неё прошли слухи, затем протокол, чертёж и обрывки предупреждений. Самые важные части потерялись первыми. Так всегда случалось с пересказами: чудо сохранялось, цена исчезала.