Афанасий Ефремов оказался сухим мужчиной с обожжёнными бровями. Он держал в руке железные щипцы. У дальней стены его помощник торопливо сгребал бумаги в мешок.

Сысоев велел обоим отойти от печи и поднять руки. Помощник подчинился. Ефремов посмотрел на дверь, на солдат, затем узнал меня.

— Сверидов, — произнёс он. — Значит, сам пожаловал смотреть, как работают по его способу.

— Отойдите от стола. В колбе эфирные пары, рядом открытое пламя. Одно неверное движение сожжёт всех в подвале.

Он усмехнулся и заявил, что знает своё ремесло. Правая рука при этом сжимала щипцы всё сильнее. Сысоев шагнул к нему. Ефремов отступил, задел локтем стойку, и стеклянная трубка треснула.

Приёмная склянка упала первой. Она ударилась о край таза, разлетелась, жидкость плеснула по столу и на пол. Резкий запах хлынул к печи. Я успел крикнуть, чтобы все легли.

Огонь прошёл по полу голубой полосой и сразу поднялся стеной. Хлопок ударил по ушам. Полицейский Егор Чернецов прикрыл лицо руками; на нём вспыхнули рукава. Его отбросило на перевёрнутый стул. Ефремов исчез за пламенем, помощник бросился к задней двери.

Я сбил Чернецова на пол и накрыл его шерстяным кафтаном. Он кричал и пытался вырвать руки. Под тканью огонь погас, зато из правого предплечья толчками шла кровь: осколок стекла разрезал руку почти до кости.

Сысоев повалил Ефремова возле печи. Двое солдат вытащили помощника во двор. Пламя уже лизало полки, нагревало закрытые склянки. Одна лопнула с сухим треском.

— Все наружу! — крикнул я. — Здесь сейчас начнут рваться сосуды.

Чернецов не мог подняться. Я протащил его к ступеням за ворот рубахи, Сысоев подхватил за пояс. Во дворе солдаты уложили его на снег. Я запретил засыпать ожоги и занялся кровью.

Выше раны затянул широкую тесьму, вставил деревянную рукоять и повернул. Струя ослабла, потом остановилась. Время наложения пришлось написать углём прямо на белой манжете. Кожа обеих кистей покраснела и покрылась пузырями, на правой местами сходила лоскутами. Мы осторожно поливали руки прохладной водой из ведра, прикрывая рану чистым полотном.

Из подвала вынесли Ефремова. Волосы у него опалило, на щеке темнел ожог, но ходил он сам. Он смотрел на дым, валивший из двери, с такой обидой, словно полиция испортила удачный опыт.

Жильцов вывели на улицу. Канатный мастер и соседи таскали воду цепью от колодца. Тушить спиртовую смесь водой в подвале было плохой затеей, зато загоревшееся дерево другого выбора не оставляло. Сысоев велел заложить дверь мокрыми рогожами и лить воду на потолок со стороны первого этажа. Через несколько минут пламя стало слабее. Дом устоял.

Чернецова отправили к Лебедеву в полицейских санях. Закрутку я ослабил после того, как Сысоев наложил давящую повязку поверх раны. Кровь снова проступила, но уже не била. Тесьму оставили рядом на случай, если сосуд откроется в дороге.

Уцелевшие бумаги собрали во дворе. В мешке помощника лежали копии протокола, чертёж маски, список покупателей и расписка Семёна Жилина. Писарь получил пятнадцать рублей за «верное описание способа доктора Сверидова со всеми мерами». Мер оказалось меньше, чем обещала расписка.

Ефремова допрашивали в комнате при полицейской части. Сысоев посадил его у холодной печи, связал руки и поставил на стол обгоревший мешок. Я остался у двери. Фишер приехал позже и подтвердил почерк Жилина на служебных копиях.

Ефремов признал покупку сразу. Жилин рассказал ему об операции Берестова: больной уснул, камень извлекли, через несколько дней он смог сидеть и принимать посетителей. В канцелярии спорили о законности, однако никто не отрицал результата. Для Ефремова этого хватило.

Он несколько раз очищал жидкость, пробовал пары на собаках, затем усыпил раненого контрабандиста, которому вынимал пулю из плеча. Человек выжил. После второго успеха Ефремов продал запись Павлу Семёнову и ещё двум цирюльникам. Убийцей он себя не считал. Ладыгин умер в чужой комнате, Павел нарушил правила, а сам способ уже прошёл проверку на государственном чиновнике.

— Берестов дышать перестал, — сказал Фишер. Он сжал край стола, вспоминая, как держал язык пациента. — Мы едва его вернули.

— И всё же вернули, — ответил Ефремов. — После того в канцелярии вас слушали, записывали и спорили, кому достанется честь. Если средство было сырым, зачем пустили слух по столице? Если готовым, отчего применять дозволено только вам?

Сысоев велел ему отвечать на вопросы, а свои оставить для суда. Ефремов повернулся ко мне. Ожог на щеке блестел, голос оставался спокойным.

— Скажите сами, доктор. Чем ваш первый опыт над Берестовым отличался от нашего? У вас бумага красивее? Или один живой чиновник превращает риск в науку?

Ответов имелось много. До Берестова я испытывал эфир на животных и на себе. Я предупредил больного о смерти и оставил ему выбор. В комнате были свежий воздух, люди у головы, записи каждого вдоха и средства для помощи. Эфир прошёл повторную очистку. За дыханием следили непрерывно.

Эти различия спасли Берестова. Они были важны. Вопрос всё равно попал точно.

Я не знал безопасной дозы. Не умел получать одинаковые партии. Не имел разрешения и выбрал первого больного сам. Когда дыхание остановилось, нас спасли подготовка, быстрая реакция и удача. После операции я спрятал записи в мастерской, надеясь сначала довести способ до совершенства. Снаружи люди увидели только чиновника, который уснул перед ножом и проснулся без боли.

Ефремов повторил видимую часть. Павел Семёнов повторил его повторение. На каждом шаге исчезали предупреждения, зато уверенность становилась громче.

— Мой опыт отличался тем, что я лучше понимал опасность, — произнёс я. — Этого оказалось достаточно для Берестова и недостаточно для Ладыгина. Ваш вопрос справедливее, чем вам поможет на суде.

Сысоев нахмурился. Фишер уставился в бумаги. Ефремов впервые перестал усмехаться.

Я попросил перечислить всех покупателей, пациентов и места хранения жидкости. Он потребовал обещать, что признание облегчит участь. Обещаний я не давал, зато сообщил: следующая смерть добавит к его делу ещё одно имя. После долгой паузы Ефремов начал говорить.

К вечеру список занял три листа. Полицейские разъехались по адресам, Фишер отправился в канцелярию искать Жилина, а я вернулся к Лебедеву.

Чернецов лежал в гостевой комнате. Порез на предплечье Лебедев перевязал, движение пальцев сохранилось. Ожоги выглядели тяжёлыми, особенно на правой кисти, но глубокого обугливания не было. Капрал Сысоев оставил возле него солдата и обещал прислать деньги на лечение. Для полиции это почти считалось нежностью.

Савва всё ещё дышал через канюлю. За день её очищали девять раз. Жар усилился, ребёнок стал слабее, однако губы оставались розовыми, воздух проходил свободно. Авдотья научилась держать миску и подавать Марье чистую внутреннюю трубку. Антон сидел у стены, сжимая переплётный нож в ножнах, словно полезный инструмент мог защитить сына от болезни.

Я проверил канюлю, сменил повязку и вернулся в мастерскую. На столе лежали мои записи: первые опыты на крысах, испытание на себе, дыхание Берестова, чертёж маски, замечания после остановки дыхания, три неудачные перегонки морфия. До сегодняшнего дня я делил их на сведения, которыми можно поделиться, и сведения, которые следует удержать.

Такое деление больше не работало. Секрет уже вышел на улицу, только вышел изуродованным. Пытаться вернуть его означало оставить подражателям обрывки, слухи и право заполнять пустоты догадками.

Я разложил листы по порядку. В начало положил описание очистки и проверки каждой партии. Следом — устройство маски, приток свежего воздуха, запрет огня, постоянный счёт дыхания, положение головы и помощь при рвоте. Отдельный лист отвёл остановке дыхания. Сверху написал крупнее, чем обычно: «Средство не применять без человека, отвечающего только за дыхание».

Перо царапало бумагу, пальцы быстро устали. За стеной тихо посвистывал воздух в серебряной трубке Саввы. Из гостевой доносился стон обожжённого Чернецова. Оба звука напоминали, сколько стоит пропущенная строка.