Пока я располагал только девятью рублями, уставшим конём и задницей, которая за дорогу приобрела форму седла.

В стороне от тракта хлопнул выстрел.

Карай дёрнул ушами, но шага не сбил. Я повернул голову. За придорожной рощей показались люди. Четверо мужчин стояли на вытоптанной площадке, ещё двое держали лошадей. Один из них заряжал пистоль. Второй убирал шомпол.

Охотники не выстраиваются друг напротив друга на расстоянии двадцати шагов.

Я натянул повод.

Дуэли запрещались настолько сурово, что дворяне проводили их подальше от караулов. Роща перед заставой подходила для этого лучше площади. Проезжающие предпочитали смотреть на дорогу.

Мне стоило поступить так же.

Вмешиваться до выстрела я не собирался. Подъехать и потребовать разойтись значило получить пулю от обоих. Всё же продолжить путь не сумел. В том, как держался один из дуэлянтов, было слишком много спокойствия, а в движениях второго — слишком мало контроля.

Первый оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет двадцати пяти. Он снял тёмный кафтан и остался в мундире. Пистоль лежал в руке свободно. Даже издали было видно, что оружие ему привычно.

Его противник выглядел моложе. Он дважды вытер ладонь о полу кафтана, перехватил рукоять и тут же опустил ствол к земле. Лицо блестело от пота, хотя мороз щипал щёки. Секундант что-то шепнул ему и получил резкий ответ.

Я спешился и повёл Карая ближе, оставаясь у края рощи.

Один из секундантов встал между дуэлянтами, произнёс несколько слов и отошёл. Высокий поднял пистоль первым. Движение получилось быстрым и плавным.

Грохнул выстрел. С ветки посыпался снег. Молодой человек остался стоять. Пуля прошла выше его левого плеча. Высокий опустил разряженный пистоль и спокойно ждал.

Теперь стрелял его противник. Он поднял оружие обеими руками. Ствол дрожал, описывая короткие круги. Секундант тихо приказал целиться ниже. Палец на спуске дёрнулся раньше, чем пистоль остановился.

Второй выстрел слился с испуганным ржанием лошадей. Высокого развернуло. Он сделал шаг, попытался удержаться и рухнул на бок.

Я уже бежал.

— Я не хотел! — закричал стрелявший. — Господа, клянусь, я целил в сторону!

— Пистоль бросьте! — рявкнул я на ходу.

Он послушался. Оружие упало в снег. Секунданты склонились над раненым, один пытался поднять его за плечи. Я оттолкнул чужие руки и разрезал ножом штанину.

Пуля вошла в наружную часть правого бедра. Из небольшого рваного отверстия толчками била алая кровь. Под телом быстро расползалось красное пятно.

— В сумке на седле широкая петля с деревянной рукоятью! — крикнул я ближайшему секунданту. — Несите сюда. Второй пусть отправит слугу за доктором и закрытой каретой.

— Доктор живёт у ближней заставы, — сказал мужчина. — Федька, скачи к Андрею Павловичу!

Один из слуг вскочил в седло и понёсся к городу.

Я прижал рану ладонью выше отверстия. Высокий дуэлянт оставался в сознании. Лицо побледнело, губы сжались от боли.

— Ногу чувствуете?

— Чувствую превосходно. Можете спрашивать тише.

— Пальцами пошевелите.

Сапог качнулся. Стопа двигалась. Уже хорошо. Секундант принёс петлю. После Черкасска я возил готовый турникет поверх остальных инструментов. Две полосы плотного полотна, кожаная накладка, деревянная закрутка. Вид у приспособления был грубый, зато собирать его под чужим пистолем больше не требовалось.

Я наложил петлю высоко на бедро, проверил, чтобы ткань не собралась в узкий жгут, и повернул рукоять. Раненый резко втянул воздух. Кровь остановилась после третьего оборота.

— Держите закрутку, — приказал я секунданту. — Ни на палец не ослабляйте.

— Он ногу потеряет?

— Если будете задавать вопросы.

Выходное отверстие нашлось чуть ниже и ближе к задней поверхности. Кость сохраняла правильную форму, нога не стала короче и не вывернулась. Пуля прошла через мышцы навылет, задев сосудистую ветвь. Главная бедренная артерия, судя по положению канала и пульсу ниже раны, уцелела.

Шансы были хорошими. Требовалось быстро довезти пациента до стола.

— Вы лекарь? — спросил один из мужчин.

— Да. Дайте чистый платок.

Я прикрыл обе раны сложенным полотном. Потом увидел в снегу тёмную борозду за тем местом, где стоял раненый. На её конце лежал сплющенный свинцовый шарик. Пуля прошла через бедро, ударилась в мёрзлую землю и отскочила к корню.

Я поднял её и вытер снегом. Деформация оказалась небольшой: один бок приплюснуло, поверхность пересекали следы ткани.

— Поздравляю, — сказал я раненому. — Кость она пропустила. Главный сосуд тоже. Можете оставить на память.

Он протянул руку. Пальцы были холодными, но двигались уверенно.

— Четвёртая, — произнёс он, разглядывая свинец. — Начинается собрание.

— Следующие экспонаты лучше покупать у оружейника.

Стрелявший всё ещё стоял неподалёку, белый как снег.

— Григорий Григорьевич, я клянусь, не желал попасть. Вы сами видели, первый выстрел я принял.

Раненый повернул голову.

— Коли уж вышли стреляться, барон, поздно жаловаться на попадание. Уезжайте, пока караул не услышал пальбу.

— Я останусь и отвечу за всё.

— Тогда отвечать придётся ещё и за собственную глупость. Этого ни один судья не выдержит.

Барон посмотрел на секундантов. Те почти одновременно велели ему садиться на коня. Через минуту стрелявший скрылся за рощей вместе со своим спутником.

Я отметил про себя имя раненого. Григорий Григорьевич. Высокий артиллерийский офицер, спокойно собиравший пули из собственного тела. В Петербурге таких могло быть несколько. В истории — один особенно известный.

Со стороны заставы показались сани. На передке сидел слуга, рядом с ним — мужчина в тёмной шубе с медицинской сумкой. За ними шла закрытая карета. Доктор спрыгнул в снег ещё до полной остановки. Ему было около сорока пяти, широкое русское лицо обрамляли короткие бакенбарды. Он бросил взгляд на кровь, турникет и меня.

— Давно затянули?

— Меньше четверти часа. Пуля прошла навылет через наружную часть бедра. Кость цела, стопа двигается. После ослабления ожидаю кровотечение из мышечной ветви.

Доктор присел, прощупал ногу и коротко кивнул.

— В карету его. Турникет держать затянутым. Григорий Григорьевич, сегодня вы превзошли себя.

— Андрей Павлович, я лежу молча и почти не мешаю.

— В этом и состоит чудо. Кто сей господин?

— Лекарь с дороги, — ответил раненый. — Нашёл пулю быстрее, чем вы нашли рощу.

— Тогда лекарь едет с нами.

Доктора звали Андрей Павлович Лебедев. Это я узнал уже в карете, когда мы сидели по обе стороны раненого и придерживали турникет на ухабах. До его дома возле ближней заставы добрались за четверть часа.

Кабинет занимал половину первого этажа. В соседней комнате стоял крепкий стол, над ним висели две лампы. На полках лежали инструменты, банки с мазями и свёртки полотна. По меркам восемнадцатого века доктор был обеспечен прекрасно.

— Руки вымойте, — сказал я вошедшему слуге. — Потом несите горячую воду, чистые простыни и больше света.

Лебедев поднял бровь.

— В моём доме приказы обычно отдаю я.

— Тогда прикажите то же самое. Пока спорим, ткань на ноге мертвеет.

Он посмотрел на часы и кивнул слуге.

— Исполняй. Воду из котла, полотно из верхнего шкафа. Марью позови.

Мы перенесли раненого на стол. Лебедев дал ему немного опийной настойки. Григорий Григорьевич потребовал ещё и вина, но доктор запретил.

— Три раны при Цорндорфе я пережил без ваших запретов, — заметил пациент.

— Потому сейчас получили четвёртую и решили проверить моё терпение.

Цорндорф расставил имена по местам. Передо мной лежал Григорий Орлов. Пока ещё артиллерийский офицер без графского титула. Через два года ему предстояло поднять гвардию ради Екатерины.

Окольный путь к будущей императрице сам истекал кровью на столе. Эта мысль задержалась ровно до первого стона пациента. Историю следовало спасать теми же руками, которыми я спасал любого другого человека.