— Никогда.

Мать Варвары побледнела. Шувалов попросил меня говорить осторожнее, но осторожная формулировка не меняла сути. Я описал два вероятных исхода. Красные участки могли закрыться сами. Глубокие, если подтвердится их гибель, заживут грубым рубцом, стянут плечо и останутся заметными у основания шеи. Другой путь требовал пересадки собственной кожи Варвары.

— Откуда вы намерены её взять? — спросил граф.

— С наружной стороны бедра, немногим выше края чулка. Если в ближайшее время придворная мода сильно не изменится, то донорское место никто не заметит, кроме её будущего мужа.

— Вы хотите изрезать здоровое тело девочки, которой предстоит выйти замуж?

— Иного выхода нет.

— Никаких новых опытов. Пусть плечо заживёт само.

— Заживёт, — согласился я. — Рубец станет плотным, потянет руку вниз и, возможно, не даст поднять её выше груди. Зато бедро останется нетронутым. Будущий муж наверняка оценит предусмотрительность, когда ваша дочь не сможет сама причесаться. И это не самое страшное. — я принялся загибать пальцы. — Шрам может утянуть кожу сильнее, и это потянет за собой лицо. Это раз. Красота девушки пострадает ещё сильнее, что помешает её службе при дворе. Это два. Во дворе пойдут пересуды о внешности девушки, что сильно повлияет на её эмоциональное состояние. Это три. Дальше продолжать?

Граф шагнул ко мне и схватил за край камзола. Брат снова оказался рядом. Ломоносов не двинулся с места — он наблюдал так же спокойно, как у эфирной маски.

— Вы забываетесь, лекарь.

— Я стараюсь, чтобы вы запомнили. Целая кожа под платьем не вернёт движение руке и не скроет рубец над воротом. Вы просите меня выбрать худший исход ради места, которое никто не увидит, кроме, собственно говоря, того самого будущего супруга.

— Вы гарантируете, что пересаженная кожа приживётся?

— Не просите у меня невозможного.

Пальцы на моём камзоле сжались сильнее, и шов возле ворота затрещал. Граф, кажется, услышал его тоже.

— Тогда как вы смеете настаивать без уверенности в результате?

— Потому что иной вариант почти определён. К тому же я доктор, а не шарлатан, потому говорю вам прямо о всех проблемах.

Мать Варвары спросила, сколько боли придётся перенести дочери. Первую операцию она уже выдержала под эфиром. Вторую можно было провести так же; донорское место будет болеть после пробуждения, зато само взятие кожи Варвара не почувствует.

— Вы уже усыпляли её этим средством? — спросил граф.

— Михаил Васильевич следил за дыханием. Всё записано по правилам канцелярии.

— Я отвечаю за подачу эфира, — сказал Ломоносов. — Опасность была замечена вовремя, пробуждение прошло спокойно.

Граф отпустил мой камзол. Поддержка Ломоносова подействовала лучше моих объяснений, хотя окончательного согласия я всё равно не получил.

— Решение примет Варвара Ивановна, когда сможет выслушать нас без опия, — сказал я. — Вы вправе советовать ей. Заставить меня резать её против воли не вправе никто, как и требовать отказа вместо неё.

— Она ребёнок, — возразила мать.

— Достаточно взрослая, чтобы жить с результатом нашего решения.

Разговор продолжился возле постели после полудня. Варвара выслушала отца, потом меня и задала только два вопроса: будет ли видно место на бедре в придворном платье и сможет ли она снова поднимать руку.

— Донорское место останется под бельём, — ответил я. — Движение плеча пересадка должна сохранить лучше, но заниматься рукой придётся долго.

— Кожа точно моя? Рыбьей на всю жизнь не останется?

— Только ваша.

— Тогда я согласна, — быстро определилась девушка и перевела взгляд на графа. — Батюшка, не смотрите так. Замуж меня выдавать вам, а рукой жить мне.

Иван Симонович долго молчал, затем потребовал ещё раз назвать все опасности. Я назвал: кровотечение, воспаление, гибель пересаженных участков, новый рубец на бедре, повторная операция. После этого он дал согласие. Благодарности в его голосе пока не было, зато появилась готовность исполнять распоряжения. Для начала хватало и этого.

Следующие четыре дня рыбья кожа оставалась на месте. На красных участках она держалась плотно и подсыхала по краям. Под ней не нарастали боль и жар, запаха не появилось. Варвара впервые позволила сменить наружное полотно без слёз и объявила, что готова простить линям их происхождение.

Два бледных участка на боку и плече не изменились. При снятии покрытия они почти не кровили. Граница погибшей ткани стала отчётливой. На пятый день я назначил пересадку.

Комнату снова освободили от огня и лишних людей. Мать Варвары осталась за ширмой; две женщины открыли только наружную сторону бедра, всё остальное закрыли простынями. Ломоносов занял место у изголовья.

— Сегодня до ста считать не стану, — сказала Варвара. — В прошлый раз вы всё равно помешали.

— Да-да.

Она уснула на пятнадцати. Я удалял погибшую ткань тонкими слоями, пока вся поверхность не начала давать мелкие точки крови. Слишком глубокий срез обнажил бы жир и лишил трансплантат питания; слишком осторожный оставил бы мёртвый слой. На плече потребовалось больше времени, чем на боку.

Затем перешёл к бедру. Широкое лезвие шло почти параллельно коже. Помощница натягивала её двумя чистыми полотнами, а я снимал тонкие полосы — достаточно прочные, чтобы перенести щипцами, и достаточно тонкие, чтобы они смогли получить питание от раны. Донорская поверхность выступила ровной росой крови. Её закрыли подготовленной рыбьей кожей и полотном.

— Дыхание ровное, — сообщил Ломоносов. — Пульс чаще.

— Крови потеряла немного. Уменьшите эфир и продолжайте считать.

Полосы собственной кожи я уложил на очищенные участки без натяжения. Между ними оставил узкие щели для отделяемого. Края закрепил тончайшей нитью, которую удалось найти у Шувалова, затем накрыл влажным полотном и мягкой повязкой. Пока трансплантаты лежали белыми клочками и ничем не доказывали будущей жизни.

— Закончено, — сказал я. — Теперь всё решит кровоснабжение.

— Значит, опять ждать, — отозвался Ломоносов.

— Хирургия большей частью состоит из работы. Остальная часть — ожидание последствий.

Варвара проснулась без рвоты, но на боль в бедре пожаловалась раньше, чем вспомнила о плече. Я дал ей малую дозу лауданума и запретил лежать на правом боку. Граф Гендриков выслушал отчёт, поблагодарил меня сухим поклоном и спросил, когда станет известен результат.

— Первые признаки — через два-три дня. Окончательно рано судить и через неделю.

— Вы умеете назначать сроки, которые нельзя проверить сразу.

— Болезни делают то же самое. Я лишь перевожу.

После пересадки Шувалов выделил мне комнату рядом с Варварой, карету и постоянного извозчика. Комнатой я почти не пользовался. Утром ехал к Вешнякову, который уже пытался работать лёжа; оттуда — в канцелярию, к Берестову и ещё двум больным, потом возвращался менять наружные повязки и проверять запах, жар, боль и цвет кожи.

— Вы опять спали в дороге, — сказал извозчик на третье утро, когда карета остановилась у дома Шувалова.

— Я только закрыл глаза.

— От самой канцелярии. Дважды будил на поворотах, чтобы головой стену не разбили.

— Значит, вы исполнили обязанности помощника. Сегодня поедем медленнее.

— Сегодня вы снова уснёте.

Он оказался прав. Я засыпал между двумя мостами, просыпался от остановки, входил к очередному больному и некоторое время вспоминал, какое сейчас утро. Дни различались состоянием ран. У Вешнякова вернулся аппетит. У Берестова заживал разрез. У Варвары на второй день пересаженные полосы перестали быть мертвенно-белыми; под ними не скапливалась кровь, края держались.

Это ещё не означало успеха. Кожа могла погибнуть на третий или четвёртый день, воспалиться, сдвинуться при одном неловком движении. Я заставлял Варвару лежать почти неподвижно, а она каждый раз спрашивала, сколько ещё часов осталось до свободы.

На четвёртое утро после пересадки я ехал из канцелярии к Шувалову. За ночь выпал свежий снег. Колёса вязли в серой каше, лошади шли шагом, и я впервые не спал: перед глазами стояли розовые точки на пересаженной коже. Они могли означать начало приживления. Могли оказаться последней краской перед гибелью.