— Для больной следует приготовить уху? — спросил домашний врач.

Он простоял рядом всю ночь, недовольный тем, что его отставили в сторону. Теперь явился в свежем камзоле, принёс коробку с мазями и смотрел на меня с явным презрением.

— Больной пока нельзя давать уху. Рыба нужна мне.

— Зачем хирургу живая рыба?

— Когда понадобится ваша помощь, я объясню.

— Я служу в этом доме девять лет. Варвара Ивановна — фрейлина государыни, а не нищая из госпиталя, на которой дозволено испытывать любую выдумку.

— Именно потому вы сейчас выйдете или вас выведут.

Домашний врач решил, что ослышался. Ломоносов, стоявший у окна с моими записями, даже не поднял головы.

— Иван Иванович распорядился помогать вам, — произнёс врач. — Он не давал вам права удалять меня от больной.

— Считайте, что он поднялся на ранг выше до того момента, пока мы не исправим сегодняшнюю проблему.

Врач побледнел и шагнул ближе. Я закрыл ладонью коробку с мазями. Дверь открыл Шувалов — он тоже не спал и успел сменить праздничный камзол на тёмный домашний.

— Вам отказано в помощи? — спросил он врача.

— Мне отказано даже в объяснении.

— Борис Петрович, это необходимо?

— Поверьте, у меня нет ни малейшего желания шутить сегодня.

Шувалов задержал взгляд на мне, затем попросил домашнего врача ждать в библиотеке. Тот собрал коробку так резко, что внутри звякнули склянки.

— Когда всё закончится, мы продолжим разговор, — сказал он.

— Если всё закончится хорошо, продолжайте его сколько угодно.

Дверь закрылась. Ломоносов перевернул страницу и заметил, что при дворе я осваиваюсь быстрее, чем обещал.

— Вчера я лишился возможности спокойно есть рыбу. Сегодня — домашнего врача. Пока двор приносит одни убытки.

— Вы ещё не видели счёт за карпов.

Живого линя доставили через половину часа, потом ещё двух. Рыба билась в кадке и расплёскивала воду на паркет. Я осмотрел кожу, выбрал самую крупную и велел оглушить ударом по голове. Управляющий спросил, что приготовить из остального, но получил приказ держать рыб живыми до вечера.

Только после этого я объяснил порядок. Чешую снимали тупой стороной ножа. Кожу отделяли широкими полосами, не касаясь внутренней поверхности пальцами. Жир и остатки мяса приходилось соскребать особенно тщательно. Полосы промывали в нескольких водах, затем переносили в разведённый винный спирт.

— Долго держать в спирте? — спросил Ломоносов.

— Слишком мало — останется грязь. Слишком долго — основа станет жёсткой. Первые полосы вынем через полчаса, остальные позже. Сравним прочность.

— Сравним на больной?

— На рану попадёт лучшая. Остальные растянем, промоем и оставим в тепле. Если появятся запах или муть, не используем ни одной.

Ломоносов записал время погружения. Он не пытался вмешиваться в выбор, хотя каждое моё распоряжение превращал в опыт с числами. К восходу у нас имелись четыре пригодные полосы. Они сохраняли гибкость, не рвались при лёгком натяжении и пахли только спиртом.

Варвара проснулась от того, что женщины начали менять простыни. Боль вернулась раньше ясного сознания. Она сжала здоровой рукой край подушки и потребовала сказать, где находится отец.

— За ним послали ночью, — ответил Шувалов. — Дорога задержала гонца. Он скоро будет здесь.

— Значит, вы начнёте без него?

— Начну с вашего разрешения, — сказал я. — Мне нужно убрать отслоившуюся и явно погибшую кожу, затем закрыть рану временным покровом.

— Рыбьей кожей, как вы говорили вчера?

— Вы хорошо слушали вчера.

— Я плохо спала. Что вы сделаете с моей кожей потом?

Я объяснил, что красные и чувствительные участки могли зажить сами. Бледные места на боку и плече вызывали сомнение. Сегодня я не стану иссекать их глубоко: первые часы обманывали даже опытного хирурга. Через несколько дней станет видно, где сохранилось кровообращение.

— А эта кожа рыбы прирастёт ко мне?

— Русалкой вы не станете, — хмыкнул я.

— Вы обещаете, что будет меньше боли?

— Обещаю сделать всё, чтобы её уменьшить. Полностью избавить вас от неё способна только Смерть.

Варвара посмотрела на прикрытые полотном тазы, где ждали прозрачные сероватые полосы. Отвела взгляд она только после того, как убедилась, что я не собираюсь смягчать ответ.

Эфирный аппарат поставили у изголовья. Огонь погасили ещё перед приготовлением материала, ставни раскрыли. Ломоносов проверил маску, склянку и часы. Вмешиваться в мои действия он не собирался; дыхание Варвары становилось его единственной работой.

— Когда усну? — спросила она.

— Сначала появится шум в ушах. Считайте вслух.

— До какого числа?

— Если дойдёте до ста, Михаил Васильевич признает своё поражение.

— Я признаю плохой эфир, — возразил Ломоносов. — Поражений за мной не водится и счёт открывать не собираюсь.

На четырнадцати Варвара сбилась, на семнадцати перестала отвечать. Ломоносов приподнял её нижнюю челюсть и начал собственный счёт. Пульс оставался частым, но ровным.

Я снял вчерашнее полотно. Там, где пузыри лопнули, ткань прилипла к влажной поверхности. Её отмачивали тёплой кипячёной водой. Ножницами я срезал свободные лоскуты эпидермиса, щипцами убрал волокна платья и остановился у каждой сомнительной границы. Глубокая обработка в первый день могла отнять ткань, ещё способную выжить.

На шее выступала кровь от лёгкого прикосновения — хороший признак. Плечо кровило местами. На боку оставались два бледных участка, почти нечувствительных до эфира. Их я очистил лишь сверху и отметил очертания в журнале.

— Дыхание реже, — сказал Ломоносов. — Двенадцать за минуту.

— Уберите маску. Воздух.

Он отвёл маску, повернул голову Варвары и продолжил считать. Через минуту частота выросла. Я промыл рану и разложил подготовленные полосы рыбьей кожи внутренней стороной вниз. Они прилипали к влажной поверхности, повторяя плечо и изгиб бока. Края закрепил редкими стежками там, где здоровая кожа позволяла, сверху положил мягкое полотно и широкую повязку без сильного давления.

— Заканчиваю. Эфир больше не давайте.

— Она получила меньше Вешнякова, — сказал Ломоносов.

— В ней массы меньше, причём разительно. Запишите результат, на будущее пойдёт.

Варвара открыла глаза, когда мы убирали инструменты. Она попыталась коснуться плеча, но женщина перехватила руку.

— Рыба уже на мне?

— Уже.

— Значит, мне нельзя есть линя, чтобы не обидеть родственников?

— В ближайшие часы вам вообще нельзя есть.

Боль оставалась, однако исчезло мучительное ощущение открытой раны. Я дал малую дозу лауданума, проверил дыхание и дождался, пока Варвара снова уснёт. Только тогда Шувалов сообщил, что семья приехала.

Граф Иван Симонович Гендриков вошёл в библиотеку первым. Высокий, широкоплечий, в мундире, он меньше всего походил на человека, которого остановит закрытая дверь. Следом появилась мать Варвары и молодой офицер, назвавшийся её братом. Домашний врач стоял у окна и успел сообщить им достаточно, чтобы объяснение началось с обвинения.

— Вы покрыли мою дочь рыбьей кожей без согласия семьи? — спросил граф.

— С согласия вашей дочери.

— Ей четырнадцать лет. Она была испугана, ранена и одурманена опием.

— Согласие она дала. Моё вмешательство требовалось срочно, так что ждать вас не было никакой возможности.

Граф потребовал немедленно отвезти Варвару домой. Я отказался снять повязку ради дороги и перечислил опасности, стараясь объяснить, что сейчас у неё самое лучшее положение из возможных.

— Чистое бельё прилипнет к ожогу, — сказал я. — А достойный уход вчера предлагал масло и снег.

— Следите за словами, — произнёс брат Варвары.

— Я слежу за раной. За словами можете следить вы.

Молодой человек рванулся вперёд. Шувалов встал между нами, а граф остановил сына одним движением руки, сам оставаясь совершенно спокойным.

— Допустим, она останется, — сказал Иван Симонович. — Когда вы вернёте ей прежний вид?