Микула благодарно кивнул искорке. Нормальным мужиком оказался этот сварожий волхв, вон как заботится.

Серые уже собирались уходить, когда Микула вдруг нахмурился что-то вспомнив.

— Подождите.

Старший остановился.

— В разбойничьем логове была девочка в слюдяном гробу, — сказал Микула. — Вы знаете, кто она?

Серые переглянулись. В этом перегляде не было ни игры, ни тайного знания.

— Не наша, — сказал старший.

Микула повернулся к жрецу Мораны.

— И не Морова?

Жрец Мораны молчал дольше остальных. Потом ответил тише:

— Нет. Не наша.

— Ты уверен?

— Если бы её положила Моя Госпожа, я знал бы край сна.

Опять эти их шаманские… тьфу! Волховские афоризмы! Ненавижу!

Серые ушли. Микула долго смотрел им вслед твердым и суровым взглядом. Потом посох выскользнул у него из руки. Я успел подхватить его раньше, чем он ударился о снег. Микула сел тяжело, почти рухнул, но голову всё-таки удержал.

— Я доведу тебя до деревни, — сказал я. – Мало ли, что там за проводник.

— Как хочешь, - ответил он. – Но теперь в этом больше нет необходимости. Это минутная слабость, просто перенапрягся. Сейчас пройдет. А у тебя свой счёт. Ты же и сам это чувствуешь.

— Я ещё не звал его, — сказал я верно поняв его слова. – Но чувствую, да. В груди непонятная тяжесть, и сердце будто кто-то иногда трогает холодными пальцами.

— Поэтому и тяжело. Он ждёт, пока ты сам вспомнишь.

— С каких пор ты понимаешь Числобога?

— С тех, когда стал волхвом. Я многое узнал и понял, не только это.

Я поднялся.

— Ладно. Позову. Потом решим, кто куда идёт.

Я положил руку на грудь, туда, где под одеждой пряталась метка. Микула поднял посох и положил его мне на запястье.

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что мы всё ещё у Перводрева. Здесь нельзя звать чужого бога так, будто ты один на дороге.

— Объясни нормально.

Микула поморщился. Даже разговор отнимал у него силы.

— Пока мы стоим в свете Перводрева, нас держит Род. Не как пленников. Просто это его место. Если ты сейчас позовёшь Числобога, он придёт не только к тебе. Его приход ляжет на всех, кто рядом. На меня, на Леонтия, на само место. Я не знаю, чем это закончится, и проверять не хочу.

— Значит, нужно отойти до границы света?

— Да. Видишь там, между деревьями? Снег уже обычный. Дыхание там снова будет паром. Вот там и зови, если всё ещё считаешь, что готов.

— Готов — слишком громкое слово.

— Тогда тем более не зови его здесь.

На границе света стало холоднее. Мир снова стал обычной зимой, а не непонятно чем – со снегом на земле и теплым солнечным светом над головой. Микула остановился и оглянулся на Перводрево.

— Здесь уже можно. Если он придёт, это будет твой разговор, а не общий.

— Тогда, поехали, - сказал я. – Сколько уже можно откладывать?

Я не молился и не кланялся. Просто позвал того, кто всё это затеял.

— Числобог. Появись, пожалуйста, разговор имеется.

Мир остановился. Капля, сорвавшаяся с ветки, повисла в воздухе. Пар у моего рта застыл белым облаком. Листья на посохе Микулы перестали дрожать. Тень Леонтия отстала от него на полшага и тоже застыла отдельно. Наши следы на снегу стали слишком резкими. Каждая линия подошвы, каждый провал, каждый край отпечатка были видны так ясно, что смотреть на них становилось неприятно и почти больно.

Числобог стоял между деревьями. Я не видел, как он пришёл. Он просто оказался там. На нём не было короны, сияния или звериной шкуры. Он выглядел почти как человек, если не смотреть слишком пристально.

— Ты не торопился узнать первое дело.

Даже не поздоровался, гад. Ну и я тогда не буду. Дело, значит. Хорошо, что не задание или вообще, квест.

— Были обязательства. Ты же меня сюда вообще без ничего забросил, а за просто так ни в каком из миров никто никому не помогает. Пришлось принять. Сейчас они выполнены.

Числобог перевёл взгляд на Микулу, на посох, на Леонтия, на шнурок.

— Выполнены. Но к моему делу, они не имеют касательства.

— Тогда расскажи в чем заключается твое дело. Уж прости, сам я догадаться не могу, здесь столько разных дел, что голова кругом. И какое из них твое - вообще не ясно.

— Через год Меров должен принять тебя князем.

Я ждал многого: новой смерти, нового обмена, требования убить кого-то или отдать ещё что-то. Но это было… как-то тупо.

— Я и так княжич.

— Кровь — не место. Имя — не власть. Ты должен не просто объявить себя князем, а именно стать им. Недовольные, конечно, будут. Но город в целом должен тебя принять. Ты носишь лицо Меровича, имя Меровича и право Меровича. Но город держится не на лице. Город держится на признании. Понял?

— Ты хочешь, чтобы я не просто отбил Меров, а меня там прямо полюбили.

— Я хочу, чтобы место, которое ты занял, перестало быть пустым.

Я впервые по-настоящему осознал: чужое тело досталось мне не само по себе. К нему прилагались город, род, дружина, старшие семьи, враги и старые договоры. Я всё это время шёл куда угодно, только не туда, где должен был оказаться княжич.

— Кто должен признать? — спросил я.

— Дружина — не из страха. Старшие роды — не по подкупу. Торг — не по слуху. Ворота — не перед самозванцем. Меров должен назвать тебя князем так, чтобы это услышали живые и мёртвые договоры.

— Проще некуда, - усмехнулся я. – Обойду все дома по очереди. С каждым мужиком выпью. Каждому ребенку подарю петушка на палочке, а каждой бабе… чего в этом мире дарят бабам? Ну, не цветы же? Во! Каждой бабе по чугунному горшку подарю. И вуаля! Весь электорат мой, дело в шляпе.

— Ерничаешь, да? – прищурился Числобог. – Зря. Один год. Я даю тебе на это один год. Так и быть, начиная с сегодняшнего дня, а не с того, когда ты только тут появился.

— А потом?

— Потом счёт пойдёт дальше.

— То есть это только начало?

— Ты просил невозможного, Всеволод Георгиевич.

От собственного имени мне стало неприятно. Здесь, в лесу, в чужом теле, рядом с мёртвым священником и Микулой, который вчера вернулся из Перводрева, моё старое имя прозвучало чуждо. Слишком ясно напомнило, что вся эта история началась совсем не здесь.

— Ты просил вернуть умерших, — продолжил Числобог. — Ты предложил себя. Теперь ты мой. Но мой ты, только пока нужен мне. Ты вполне осознаешь свое место в этом мире? Ты – моя пешка, Всеволод Георгиевич. Не более того. Но у тебя есть все шансы выйти в ферзи.

— Покажи мне мою семью, - сказал я, едва сдержавшись чтобы не добавить, шахматист гребанный.

— Нет.

Слово было коротким. Не злым, но окончательным.

— Нет? НЕТ??? Я умер. Я проснулся в чужом теле. Я носил чужие смерти в себе. Меня резали, жгли, травили мором. Я дошёл до Перводрева! Я держал его, пока он орал от боли! Я уже заплатил больше, чем человек может заплатить!!!

— Ты отдавал долги, которые нахватал по дороге. Мое первое дело ещё не выполнено. И даже не начато.

Я хотел ударить его, но сдержался.

— Они живы? — спросил я сквозь зубы.

— Пока мера держится.

Пока. Я почти физически почувствовал это слово.

— Что будет, если я провалюсь? Если Меров… не примет меня князем?

— Я не убью их.

— А что будет?

— Если ты погибнешь? Или если сдашься? Если сдашься – перестанешь быть интересной для меня пешкой и уйдешь с доски. Исключение отменится. Оно держится на тебе, а если тебя не станет, твоя просьба перестанет иметь смысл и основу. Они снова будут мертвы, но не потому, что я их убью, а потому что ты не удержал цену.

— Значит, они заложники, - дошло до меня.

— Через год, — сухо сказал Числобог, — когда Меров назовёт тебя князем, ты увидишь семью.

— Он довёл меня, — влез Микула. — Он заплатил.

— За тебя — да. Но не за себя.

— Милосердие выше счёта, — Леонтий смело посмотрел в глаза не своего бога..

— У твоего Бога — возможно. Моя основа - мера.

— Хватит, - сказал я. – Я все понял. У меня есть год, иначе ты убьешь… ну, ладно, отменишь меня и мою семью. Вполне резонное основание, что бы я захотел стать князем. Считай, уже захотел.