— Ты не обязана бежать как старшие адепты.

— А они думают, что обязана.

— Пусть думают.

— Легко сказать.

Каэрон посмотрел на меня внимательно.

— Ты хочешь доказать им, что достойна быть здесь?

Я сжала пальцы на чашке.

— Да.

— Тогда сначала научись не ломать себя в первый же месяц.

Слова были не жёсткими.

Но ударили точно.

Я молчала.

Внутри было обидно. До слёз. Потому что я старалась. Потому что не хотела быть слабой. Потому что каждый их смешок, каждый взгляд, каждое “малышка” царапали сильнее, чем я показывала.

— Я не хочу, чтобы они видели, как я падаю, — сказала я наконец.

Каэрон ответил не сразу.

— Они всё равно увидят. Здесь падают все. Разница в том, кто встаёт и учится, а кто делает вид, что не больно, пока его не уносят к лекарю.

Я посмотрела на него.

— Это вы сейчас меня ругаете?

— Да.

— Спокойно ругаете.

— Громко будет, когда сможешь стоять.

Я невольно фыркнула.

И тут же поморщилась — даже смех отдавался болью в рёбрах.

Лекарь забрал пустую чашку.

— Спать. Полдня без тренировок. Еда, вода, отдых. Никаких подвигов.

— А занятия?

— Чтение можно, если голова не закружится, — сказал Каэрон. — Полигон — нет.

Я закрыла глаза.

Часть меня радовалась.

Другая часть злилась.

Ещё одна — самая честная — просто хотела спать.

— Они будут смеяться, — пробормотала я.

— Будут, — сказал Каэрон.

Я открыла один глаз.

— Вы могли бы соврать.

— Мог бы. Но ты бы не поверила.

Правда.

Не поверила бы.

Он поднялся.

— Отдыхай, Аяйвира. Сегодня твоя задача — не доказать всем, что ты сильная. Сегодня твоя задача — восстановиться, чтобы завтра продолжить.

— Завтра опять бег?

— Завтра опять жизнь.

Он сказал это просто.

И почему-то именно от этой простоты стало легче.

Я повернулась на бок, укрылась одеялом и позволила глазам закрыться.

За дверью лечебной комнаты где-то далеко гудела Академия: шаги, голоса, удары на полигоне, жизнь, которая продолжалась без меня.

Но я уже не проваливалась в ту старую пустоту.

Я просто устала.

И впервые за долгое время разрешила себе не быть сильной хотя бы несколько часов.

Целый день я провела в лечебной палате.

Лежала на узкой кровати у окна, ела фрукты из деревянной миски, пила горькие отвары и пыталась не думать о том, что где-то там, за стенами лечебницы, мой курс сейчас бегает, дерётся, получает синяки и, возможно, смеётся надо мной.

Хотя нет.

Пусть смеются.

Мне было слишком плохо, чтобы тратить на них силы.

Комната лекаря оказалась светлой и тихой. Не такой холодной, как коридоры боевого корпуса. Здесь пахло сушёной мятой, полынью, тёплым воском и чем-то сладковатым — наверное, лечебной смолой. На полках стояли склянки с настоями, пучки трав свисали с потолочных балок, а у дальней стены тихо булькал медный котелок, над которым поднимался зеленоватый пар.

За окном виднелась часть внутреннего двора. Иногда мимо проходили адепты, кто-то тащил тренировочные мечи, кто-то смеялся, кто-то, наоборот, хромал после полигона. Я смотрела на них и чувствовала странную смесь зависти и облегчения.

С одной стороны — они там, а я здесь, как слабачка.

С другой — они там, а я здесь, и меня сейчас никто не заставляет бежать десять кругов.

Так что, возможно, судьба сегодня была не такой уж злой.

Я устроилась удобнее, положила перед собой лист и снова взяла перо. Чернила ложились неровно, пальцы ещё немного дрожали, но буквы получались всё лучше.

Сначала я повторяла алфавит.

Потом короткие слова.

Потом попыталась списать строчку из учебной книги.

Получилось криво. Местами ужасно. Но уже не так, как в первый день, когда мои буквы выглядели будто после драки.

Я даже улыбнулась.

— Неплохо, Ая, — пробормотала я себе под нос. — Ещё немного — и перестанешь быть позором письменности.

Рей, если бы был рядом, наверняка сказал бы что-нибудь вроде: “Позор письменности тоже может стать великим”. Крей бы его поправил. Потом они бы начали спорить.

От мысли о них стало немного легче.

К вечеру пришёл лекарь.

Тот самый сухой старик с внимательными глазами и руками, которые пахли травами. Он вошёл без лишнего шума, поставил на стол новую чашку с отваром и сразу посмотрел на меня так, будто видел не лицо, а всё моё состояние насквозь.

— Ну что, адептка, ожила?

— Почти.

— Почти — это уже больше, чем утром.

Он взял моё запястье, проверил пульс, потом провёл ладонью над лбом. От его пальцев исходило лёгкое тепло. Не неприятное. Спокойное.

— Резерв восстанавливается, — сказал он. — Но тело слабое. Ты слишком быстро начала тянуть нагрузку.

— Меня не спрашивали.

— Тело тоже не спрашивали. Поэтому оно и решило отключить тебя само.

Я поморщилась.

— Звучит обидно.

— Зато правда.

Он протянул мне чашку.

— Пей.

Я взяла отвар, уже заранее страдая.

Запах был горький, травяной, с чем-то терпким. Я сделала глоток и зажмурилась.

— Почему все полезное в этом мире такое мерзкое?

— Чтобы дети не пили лишнего.

— Логично, но жестоко.

Лекарь хмыкнул.

Когда я допила, он кивнул на кровать.

— Ложись на живот.

Я насторожилась.

— Зачем?

— Сниму остаточную боль. Завтра тебе снова захочется геройствовать, а мне не хочется видеть тебя здесь к обеду.

— Я не геройствую.

Он посмотрел на меня.

Просто посмотрел.

Я вздохнула.

— Ладно. Иногда геройствую.

— Уже ближе к правде.

Я легла на живот, повернув голову набок. Под щекой была прохладная ткань простыни. Сначала ничего не происходило. Потом лекарь положил ладонь между моих лопаток.

Я не видела, что он делает.

Но почувствовала.

Внутрь будто вошло тепло.

Не огонь — нет. Не как драконья кровь, которая жгла и пугала. Это было другое. Мягкое, глубокое, будто в тело медленно вливалась тёплая вода. Она растекалась по спине, плечам, ногам, доходила до самых больных мест — и там боль начинала отступать.

Не резко.

Постепенно.

Сначала отпустила поясница. Потом плечи. Потом ушла тяжесть в ногах. Даже голова стала яснее, словно изнутри кто-то открыл окно.

Я выдохнула так глубоко, что сама удивилась.

— Ого…

— Лежи спокойно.

— Я просто… это приятно.

— Лечебная магия редко бывает неприятной, если лекарь не злится.

— А если злится?

— Тогда пациент начинает молиться быстрее.

Я тихо рассмеялась.

Смех уже не отдавался болью в рёбрах.

Это было прекрасно.

Через несколько минут лекарь убрал руку.

— Можешь вставать.

Я осторожно села.

Тело всё ещё было уставшим, но не разбитым. Не таким, будто меня переехала повозка с камнями. Просто слабым. Живым. Восстанавливающимся.

— Спасибо, — сказала я искренне.

Старик кивнул и поставил передо мной небольшой флакон с тёмным отваром.

— Возьмёшь с собой. Пить каждый день после сильных нагрузок. Не вместо еды, не вместо сна и не вместо здравого смысла.

— А если здравого смысла мало?

— Тогда приходи чаще.

Я взяла флакон.

— Постараюсь не злоупотреблять.

— Сомневаюсь.

Он проводил меня до двери и добавил:

— Если снова станет плохо — сразу сюда. Не терпеть. Не доказывать. Не геройствовать.

Я уже открыла рот.

Он поднял палец.

— Особенно не геройствовать.

— Да, лекарь.

— Вот так лучше.

Я вышла из лечебницы уже ближе к вечеру.

Коридоры боевого корпуса встретили меня привычным запахом металла, кожи и дыма. Каменные стены казались темнее, чем утром. Где-то внизу адепты возвращались с полигона: грязные, уставшие, шумные. Кто-то смеялся, кто-то держался за плечо, кто-то спорил о том, кто кого сбил на тренировке.

Когда я проходила мимо, многие смотрели.