Быть бухгалтером оказалось совсем не так просто, как иногда думают люди.

Со стороны кажется: сидишь себе, считаешь цифры, пьёшь чай и вовремя закрываешь отчёты. На самом деле каждая ошибка могла потянуть за собой ещё десять. Одна неверная сумма — и вся таблица начинала рассыпаться, как карточный домик.

Но странно… мне это нравилось.

В цифрах была честность.

Они не улыбались фальшиво. Не задавали лишних вопросов. Не лезли в душу. Если что-то не сходилось — значит, нужно было просто найти ошибку. Исправить. Проверить ещё раз.

С людьми всё было сложнее.

Несколько раз в кабинет заходили сотрудники. Кто-то приносил документы на подпись, кто-то спрашивал про отчёт, кто-то просил срочно проверить сумму. Я отвечала спокойно, коротко, по делу. Улыбалась там, где нужно было улыбнуться, кивала, когда надо было показать, что слушаю.

На самом деле я почти ни с кем здесь не общалась.

Не потому что все были плохие.

Просто я не умела легко впускать людей в себя. Не умела поддерживать пустые разговоры у чайника, смеяться над офисными шутками, рассказывать, как прошли выходные. Мне всегда казалось, что если я начну говорить, из меня случайно выпадет что-то лишнее. Что-то настоящее.

А настоящее лучше было держать при себе.

Алексей тоже заходил пару раз.

Один раз — с бумагами. Второй — якобы уточнить какую-то сумму.

Я сразу почувствовала, как напряглась, хотя он ничего особенного не сделал. Просто остановился у моего стола, положил папку рядом с клавиатурой и задержал взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Проверь потом, ладно? — сказал он обычным голосом.

— Хорошо, — ответила я, не поднимая глаз.

Он ещё секунду постоял рядом.

Я видела краем зрения его руку на спинке стула. Слышала, как он вдохнул, будто хотел что-то добавить. Но не сказал.

И ушёл.

После утреннего между нами будто появилась тонкая плёнка. Прозрачная, почти невидимая, но я чувствовала её каждый раз, когда он оказывался рядом.

Мы не разговаривали об этом.

Конечно, не разговаривали.

Такие вещи обычно не обсуждают. Их прячут под рабочие папки, под сухие фразы, под привычное «потом посмотрю». Делают вид, что ничего не было. Что всё нормально.

Я умела делать вид.

К обеду голова стала тяжёлой. Цифры начали плыть перед глазами, и я поняла: если сейчас не выйду, то просто начну ошибаться.

Я закрыла файл, взяла кружку с кофе и поднялась на верхнюю террасу.

Это было моё маленькое место в офисе.

Наверху всегда было тише. Даже город оттуда звучал мягче — не как шум, а как далёкое гудение: машины внизу, голоса прохожих, редкий сигнал, хлопок двери где-то во дворе.

На террасе стояли несколько горшков с цветами. Ничего особенного: немного зелени, пара упрямых бутонов, земля с белёсой коркой от воды. Но я любила смотреть на них. Они были живыми. Простыми. Не требовали от меня разговора, объяснений, настроения.

Я поставила кружку на широкий край бетонного бортика и осторожно коснулась пальцем листа одного цветка.

Лист был прохладный, плотный.

Ветер слегка шевелил волосы у лица. Небо над городом было бледным, будто выгоревшим от света. Солнце стояло высоко, но не грело по-настоящему — только делало крыши светлее, а окна соседних зданий ослепительно блестящими.

Я сделала глоток кофе.

Горький.

Остывший.

Как раз такой, каким я его обычно и пила, потому что горячим никогда не успевала.

Я смотрела вниз на улицу и думала, что сверху люди кажутся проще. Маленькие фигуры, быстрые шаги, сумки, телефоны, машины, переходы. У каждого своя жизнь. Свои заботы. Свои причины спешить.

А у меня?

Я сжала кружку двумя руками.

Мне вдруг стало странно одиноко.

Не остро. Не так, чтобы плакать. А тихо, почти привычно. Как будто одиночество давно сидело рядом, просто сейчас я наконец повернулась и заметила его.

За дверью на террасу что-то скрипнуло.

Я обернулась.

На секунду мне показалось, что это Алексей.

Сердце успело неприятно толкнуться в груди.

Но это был всего лишь ветер — дверь не закрыли плотно, и она чуть дрогнула от сквозняка.

Я выдохнула.

И сама разозлилась на себя.

Почему я вообще дёрнулась?

Почему одно ожидание его появления сразу меняло воздух вокруг?

Я допила кофе почти залпом, хотя он был невкусный, и вернулась вниз.

После обеда работа пошла медленнее. В кабинете стало шумнее: сотрудники возвращались, кто-то смеялся в коридоре, кто-то громко обсуждал документы, телефон звонил каждые десять минут. Я отвечала, проверяла, вносила данные, сверяла суммы.

День тянулся долго, но всё же тянулся к концу.

К вечеру свет в окнах стал мягче. Монитор уже резал глаза. Я сохранила последний файл, аккуратно сложила бумаги в папку и несколько секунд просто сидела, положив руки на стол.

Внутри было пусто, но спокойно.

Иногда это уже считалось хорошим результатом.

Когда рабочий день закончился, я вышла из здания и привычно пошла домой пешком.

Многие не понимали, зачем я это делаю. Почти полтора часа дороги после работы — для кого-то это наказание. Для меня — способ вернуться в себя.

На улице вечер медленно опускался на город. Воздух стал прохладнее, шум машин гуще, окна магазинов ярче. Люди спешили к остановкам, кто-то нёс пакеты с продуктами, кто-то говорил по телефону слишком громко, где-то пахло свежим хлебом и жареным луком из маленькой кухни возле дороги.

Я шла не торопясь.

Шаг за шагом.

И с каждым кварталом мысли становились тише.

Цифры, отчёты, Алексей, утро, его взгляд, моё молчание — всё постепенно отступало. Не исчезало полностью, нет. Просто переставало давить.

Пешая дорога была моей странной терапией.

Я могла идти и ни с кем не говорить. Смотреть на деревья, на небо между домами, на людей, которые проходили мимо и тут же исчезали из моей жизни.

И ещё это помогало не набирать лишний вес.

Я усмехнулась этой мысли.

Вот она, настоящая мотивация взрослого человека: не просветление, не здоровье, не гармония с собой.

Просто возможность съесть бутерброд утром и не мучиться совестью весь день.

Я поправила сумку на плече и пошла дальше.

Вечерний город шумел вокруг меня, живой и равнодушный.

А я впервые за день почувствовала, что могу дышать чуть свободнее.

Когда я зашла домой, первое, что ударило по ушам, — шум.

Даже не шум. Настоящий домашний гвалт.

Из кухни доносились голоса мамы и бабушки. Они говорили одновременно, перебивали друг друга, спорили так громко, будто решали судьбу страны, а не очередную семейную проблему. Где-то звякнула ложка, хлопнула дверца шкафа, потом бабушка что-то резко сказала на повышенных тонах.

Я закрыла за собой дверь и устало прислонилась к ней спиной.

Дом.

Родной, шумный, тесный, пахнущий едой, старой мебелью и чужими заботами.

— Я дома! — крикнула я, стягивая с плеча сумку.

Ответа не последовало.

Конечно. Меня просто не услышали.

Я наклонилась, начала снимать обувь — и тут почувствовала запах.

Рыба.

Жареная, горячая, с луком, специями и чем-то таким домашним, от чего желудок сразу вспомнил, что я вообще-то живая.

— О-о-о, — протянула я уже громче. — Вы ужин приготовили?

Усталость на секунду отступила. Я быстро скинула обувь, оставила сумку у стены и почти побежала на кухню.

Но радость закончилась прямо на пороге.

На кухне мама и бабушка сидели возле моего брата Михаила. Он устроился на стуле, запрокинув голову, а мама прижимала к его носу тряпку. Бабушка стояла рядом, поджав губы, и смотрела на него так, будто сама была готова добавить ещё пару слов — или пару ударов — для воспитания.

— Что случилось? — спросила я, остановившись у двери.

Мама обернулась первой.

— Мила? Ты когда пришла?

— Только что. Вы так громко спорили, что, кажется, даже соседи слышали, а не то что я.