Я прошла ближе и посмотрела на Михаила. Он выглядел жалко и раздражённо одновременно. Нос покраснел, глаза слезились, волосы были растрёпаны. Вид у него был такой, будто день решил закончить его красиво — прямо лицом в неприятности.

— Почему Михаил дома? — спросила я. — И что с его носом?

— А ничего, — сразу отрезала бабушка. — Просто дурак. Вот и всё.

— Бабушка, — поморщился Михаил, не меняя положения. — Ну можно без этого?

— Нельзя, — сказала она. — Нечего было косо смотреть на незнакомых людей.

Я перевела взгляд с бабушки на брата.

— Ты на кого косо смотрел?

— Да ни на кого я косо не смотрел! — возмутился Михаил и тут же поморщился, потому что, видимо, говорить ему было больно. — У нашего подъезда стоял какой-то странный мужик. Прямо у двери. Я спросил: “Вы кто такой?” Нормально спросил. А он сразу начал махать руками.

— Нормально он спросил, — передразнила бабушка. — Знаю я твоё нормально.

Бабушке было восемьдесят четыре, но в это никто бы не поверил с первого взгляда. Она была сухонькая, крепкая, с живыми глазами и таким характером, что иногда казалось: если завтра отключат свет, воду и отопление, она просто отругает весь район — и всё снова заработает.

На свой возраст она сохранилась удивительно хорошо. Ей не дали бы и шестидесяти. Не потому что она старалась выглядеть моложе, нет. Просто в ней было слишком много силы, чтобы старость могла спокойно сесть рядом и сказать: “Ну всё, теперь моя очередь”.

Маме было пятьдесят восемь. Она красила волосы, чтобы не было видно седины, всегда аккуратно укладывала их и даже дома умудрялась выглядеть красиво. Не нарядно — именно красиво. Спокойная осанка, мягкое лицо, тонкие руки, большие глаза.

В нашей семье почти все пошли в неё.

Сестра — красавица.

Братья — тоже видные, уверенные, с лицами людей, которым почему-то сразу верят.

А я…

Я отвела взгляд к тарелке с рыбой.

Я была как замухрышка рядом с ними.

У всех карьера, семьи, свои дома, планы, нормальная взрослая жизнь. А я в свои тридцать три всё ещё жила с мамой и бабушкой, ходила пешком на работу, считала чужие деньги и делала вид, что мне так удобно.

Иногда это действительно было удобно.

А иногда хотелось провалиться сквозь пол.

— Мила, ты чего стоишь? — мама кивнула на стол. — Садись, ешь. Рыба ещё тёплая.

Я села, взяла тарелку и положила себе кусок. Рыба была румяная, с хрустящими краями. От неё шёл пар, пахло жареным маслом, луком и домашним вечером. Я начала есть медленно, почти жадно, но старалась не показывать.

— А где это случилось? — спросила я, глядя на Михаила.

— У подъезда же говорю, — буркнул он. — Я с работы поздно вышел, пробки ужасные. Решил к вам заехать переночевать, чтобы домой не тащиться. Подхожу — он стоит. Я спросил, кто такой. Он начал грубить. Я ему тоже ответил. Потом он замахнулся.

— И ты, конечно, не мог просто пройти мимо, — сказала бабушка.

— А если он вор? — огрызнулся Михаил.

— Если вор, надо было участковому звонить, а не геройствовать носом вперёд.

Мама устало вздохнула.

— Мам, ну хватит уже. Видишь, ему и так больно.

— Больно — значит, запомнит.

Я слушала их и ела.

Странно, но от всей этой сцены мне стало почти спокойно. Бабушка ворчит, мама пытается всех помирить, брат сидит с тряпкой у носа, на столе жареная рыба, чайник шумит, за окном темнеет.

Обычный вечер.

Нелепый, громкий, домашний.

Такой, где никто не спрашивает, что у тебя внутри. Где твоя усталость растворяется в чужих проблемах, в запахе еды, в ворчании бабушки, в маминых заботливых руках.

— Очень жаль, — сказала я наконец, глядя на брата.

Михаил прищурился.

— Что именно? Меня или нос?

— Нос, конечно, — ответила я и отломила вилкой кусочек рыбы. — Ты-то выживешь.

Он фыркнул и тут же поморщился.

— Смешно тебе.

— Немного.

Мама покачала головой, но в уголках её губ мелькнула улыбка.

Бабушка, конечно, не улыбнулась. Она снова начала ворчать — что мужчины нынче пошли нервные, что нормальные люди у подъезда не дерутся, что Михаилу давно пора думать головой, а не характером.

Я уже почти не слушала.

Еда согрела желудок, но усталость вернулась. Тяжёлая, липкая, накопленная за весь день. Она сидела на плечах, в волосах, на коже. Мне вдруг захотелось тишины. Горячей воды. Закрытой двери. Нескольких минут, где никто ничего не спрашивает и не ждёт ответа.

Я встала из-за стола.

— Я в душ.

— Ты хоть нормально поела? — спросила мама.

— Да, мам. Спасибо. Очень вкусно.

— Полотенце чистое возьми, — крикнула она мне вслед.

— Угу.

Я прошла в свою комнату, взяла домашнюю одежду и на секунду остановилась перед зеркалом.

В отражении была всё та же я.

Уставшая. Немного чужая самой себе. С красивыми глазами, растрёпанными волосами и лицом человека, который прожил обычный день, но почему-то чувствовал себя так, будто нёс на себе целый мир.

Из кухни всё ещё доносились голоса. Бабушка ругала Михаила, Михаил пытался оправдываться, мама просила обоих говорить тише.

Я закрыла дверь ванной.

Шум сразу стал глухим, далёким.

Включила воду.

Сначала холодную, потом горячую. Пар медленно поднялся к зеркалу, затянул его мутной плёнкой. Я стояла под душем долго, опустив голову, позволяя воде стекать по волосам, по лицу, по плечам.

Смывала с себя утро.

Офис.

Усталость.

Чужие взгляды.

Собственные мысли.

Всё, что не хотелось нести в ночь.

Вода шумела, закрывая собой дом, кухню, голоса, весь день.

И только тогда, в этой маленькой тёплой тишине, я наконец позволила себе выдохнуть.

Я долго смотрела в потолок.

Снова.

За окном уже давно стемнело, в комнате было тихо, только ноутбук остывал на столе после долгого рабочего дня, а где-то за стеной приглушённо разговаривала мама. Дом жил своей обычной вечерней жизнью: поскрипывал пол, тихо шумела вода в трубах, на кухне звякнула чашка.

А я лежала на спине и не могла уснуть.

Мысли ходили по кругу, как надоедливые мухи.

Лена.

Босс.

Оплата.

Алексей.

Завтра нужно будет зайти к нему. Не потому что я скучала. Не потому что хотела нежности. Просто иногда мне казалось, что внутри накапливается слишком много грязного, тяжёлого воздуха, и его надо куда-то сбросить. Хоть куда-то. Хоть на пару минут перестать думать, что я устала от собственной жизни.

Потом супермаркет.

Продукты.

И торт.

Я повернула голову на бок и посмотрела на телефон.

Завтра мне исполнялось тридцать четыре.

Тридцать четыре.

Странный возраст. Вроде ещё не старость, но уже и не та лёгкая молодость, когда всё впереди и можно врать себе без последствий.

— Старею, — прошептала я в темноту. — Старею, а толку?

Мне почему-то не хотелось праздника.

Не хотелось свечей, поздравлений, улыбок, “ну загадывай желание”. Какие желания? Я уже давно не знала, чего хочу. Иногда казалось, что внутри меня просто выключили свет, а я всё ещё хожу по комнатам на ощупь, делая вид, что так и надо.

Я закрыла глаза.

Сон пришёл не сразу. Сначала я ворочалась, путалась в одеяле, снова открывала глаза, снова смотрела в потолок. Потом провалилась в какие-то странные, тяжёлые сны — без лиц, без смысла, только тёмные коридоры, шаги за спиной и ощущение, что я куда-то опаздываю, хотя не знаю куда.

Проснулась я в четыре утра.

Резко.

Будто кто-то позвал меня по имени.

В комнате было темно. Только полоска слабого света от уличного фонаря лежала на полу возле шкафа. Я несколько секунд не понимала, где нахожусь. Сердце билось слишком быстро, тело ломило, голова пульсировала так, будто внутри неё кто-то медленно сжимал железный обруч.

— Что за…

Я попыталась сесть и поморщилась.

Болело всё.

Плечи. Спина. Ноги. Даже пальцы казались чужими и тяжёлыми.

Странно.