Пока что.

— А почему ты мне помогаешь? — спросила я.

Он отвёл взгляд.

Слишком быстро.

— Не помогаю. Просто тоже хочу дом и думала я тоже буду с тобой жить

— А что делаешь?

— Иду туда же.

— Врёшь.

Гойл помолчал.

За стеной дома кто-то кашлянул. На улице скрипнула телега. Где-то плакал ребёнок. Над деревней снова прошла тень — маленькая, далёкая, но я всё равно вздрогнула.

Дракон.

Гойл заметил это и хмыкнул.

— Потому что ты теперь опасная, Лира.

— Я?

— Да. Не знаю, что с тобой случилось, но после удара хвостом дракона ты не умерла. Потом ты назвала Кэра козлом и всё ещё жива.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Таких людей лучше держать рядом. Или очень далеко.

— И ты выбрал рядом?

— Пока да.

Я устало закрыла глаза.

Вчера я была Милой. Бухгалтером. Женщиной с пустотой внутри, которая хотела торт, KFC и нормальный сон.

Сегодня я была Лирой.

Девочкой в грязной одежде, с магическим золотом, драконом за спиной и мальчишкой-проводником, который, кажется, сам не знал, спасает меня или использует.

Я открыла глаза.

— Ладно, Гойл. Веди.

— Куда?

— Туда, где можно поесть и не умереть.

Он фыркнул.

— Сразу две задачи? Ты слишком многого хочешь.

— Привыкай.

Я поправила грязную рубаху, спрятала руку с меткой под рукав и сделала шаг за ним.

Деревня шумела вокруг: телеги, голоса, лай собак, смех детей, стук молотка по дереву. Над крышами медленно поднимался дым. Вдалеке, за горами, снова раздался протяжный драконий крик.

Я вздрогнула, но не остановилась.

Если этот мир хотел меня напугать — у него почти получилось.

Почти.

Потому что где-то глубоко внутри, под болью, страхом и голодом, уже просыпалась злость.

А злость, как сказала та женщина, держит лучше страха.

Гойл вёл меня между домами так быстро, будто за нами уже гнались.

Я едва поспевала за ним. Ноги путались в неудобной обуви, колено всё ещё ныло, горло саднило после хватки Кэра, а голова никак не могла принять простую мысль: я больше не в своём мире.

Не в Петербурге.

Не дома.

Не в своей жизни.

Вокруг стояли деревянные дома с низкими крышами, потемневшими от дождей и дыма. Между ними тянулись узкие проходы, заваленные дровами, пустыми корзинами, мокрой соломой. Где-то кричала женщина, ругая ребёнка. У забора старик точил нож, не отрывая от нас подозрительного взгляда. Воздух пах дымом, кислым молоком, навозом, влажной землёй и жареным луком.

Я старалась смотреть по сторонам незаметно, но получалось плохо.

Каждая мелочь цепляла взгляд.

Плетёные корзины у дверей. Глиняные кувшины. Куры, нагло бегавшие прямо по дороге. Дети в грубых рубахах, босые, грязные, но живые и шумные. Женщины у колодца, которые замолкали, когда мы проходили мимо.

Этот мир был слишком настоящим.

И слишком чужим.

— Гойл, — прошептала я, ускоряя шаг. — Куда мы идём?

Он даже не обернулся.

— В таверну.

— В какую ещё таверну?

— В обычную. Ты же голодная? — раздражённо бросил он через плечо. — У меня есть немного денег. Поедим, потом надо будет добраться до города.

— До города?

— Да.

— А мы сейчас где?

Гойл резко остановился и посмотрел на меня так, будто у него окончательно закончились силы терпеть мою глупость.

— В деревне.

— Это я уже поняла.

— Тогда иди и не стой столбом.

Я сжала губы.

Вот честно, в другой ситуации я бы ответила. С удовольствием. Что-нибудь острое, обидное, взрослое. Но проблема была в том, что сейчас я выглядела не как взрослая женщина, а как грязная девочка, которая понятия не имела, где находится, почему её тело младше лет на двадцать и почему в этом мире драконы превращаются в бешеных мужчин.

Поэтому я просто выдохнула.

— Хорошо.

Мы свернули к более широкой улице. Здесь было чуть оживлённее. У домов стояли телеги, возле одной женщина чистила овощи прямо в деревянную миску, рядом мальчик таскал ведро воды, расплёскивая половину на землю. Люди попадались разные, но почти никто не выглядел богато. Одежда у большинства была простая, грубая, местами заштопанная. Рубахи, жилеты, длинные юбки, кожаные пояса. У некоторых — сапоги, у многих — обмотки на ногах.

Я машинально посмотрела на себя.

Грязная рубаха. Тёмные пятна на рукавах. Содранное колено. Руки в земле.

Ну да.

Вписалась отлично.

— Не смотри так на всех, — прошипел Гойл.

— Как?

— Как будто впервые людей видишь.

«В этом мире — вообще-то да», — подумала я, но вслух не сказала.

Наконец мы остановились перед длинным деревянным домом с низкой крышей. Над дверью висела потемневшая вывеска. На ней была нарисована кружка с пеной и что-то похожее на солнце. Буквы я не сразу разобрала, хотя почему-то понимала язык.

«Светлый двор».

Таверна.

Изнутри доносились голоса, смех, стук кружек и музыка — живая, быстрая, немного фальшивая, но от этого только более настоящая.

Гойл толкнул дверь плечом.

В лицо ударило тепло.

И запах.

О боже.

Запах еды.

Густой, горячий, почти болезненный: похлёбка, жареный лук, хлеб, кислое пиво, дым от очага, человеческий пот, мокрая шерсть, дешёвое вино. Всё смешалось так резко, что у меня закружилась голова.

Живот тут же болезненно сжался.

Я сглотнула.

— Я сейчас съем стол, — прошептала я.

— Только попробуй, — буркнул Гойл. — За стол платить нечем.

Внутри таверна была похожа на большой деревенский дом. Тяжёлые деревянные балки под потолком, низкие окна, через которые пробивался дневной свет, длинные столы и лавки. Мест было немного — может, двадцать столов, может, меньше, — но народу казалось вдвое больше.

Люди сидели тесно, почти плечом к плечу. Пили, спорили, смеялись, кто-то громко хлопнул ладонью по столу. У дальней стены музыкант играл на странном струнном инструменте, похожем одновременно на лютню и кривую гитару. Ритм был весёлый, но в нём слышалось что-то дикое, дорожное, пыльное.

Почти все повернулись на нас.

Не сразу.

Сначала пара человек. Потом ещё. Потом взгляды начали цепляться один за другой.

Я почувствовала себя курицей, которую принесли на рынок.

Гойл схватил меня за рукав и потянул вперёд.

— Голову ниже, — шепнул он. — И не говори лишнего.

— Ты уже третий раз это говоришь.

— Потому что ты уже три раза чуть нас не угробила.

— Я только появилась в вашем прекрасном мире.

— И сразу начала с оскорбления дракона.

Я открыла рот, чтобы возразить, но к нам уже подошла подавальщица.

Она была совсем молоденькая — наверное, ровесница Гойла. Может, пятнадцать. Может, шестнадцать. Невысокая, круглолицая, с длинной русой косой почти до талии. Щёки пухлые, розовые от жара очага, на носу маленькая веснушка. В руках она держала тряпку, которой, кажется, пыталась протирать столы, но тряпка выглядела грязнее самих столов.

— Места ищете? — спросила она быстро, окинув нас взглядом.

Гойл кивнул.

— Два места. У стены, если есть.

Девушка посмотрела на меня чуть дольше.

На мою грязную одежду.

На колено.

На лицо.

— С дороги? — спросила она.

— Типа того, — ответил Гойл.

Я молчала, как он и велел, но внутри всё кипело. Мне не нравилось, что меня рассматривали. Не нравилось, что я не знаю, как себя вести. Не нравилось, что даже обычная девочка-подавальщица сейчас ориентируется в этом мире лучше, чем я.

— Идите за мной, — сказала она.

Мы прошли между столами. Кто-то задел меня локтем. Кто-то хохотнул. Один мужчина с густой бородой посмотрел на меня так внимательно, что я невольно ускорилась.

Гойл заметил и чуть подтолкнул меня вперёд.

— Не пялься на них.

— Это они пялятся.

— Потому что ты выглядишь как сбежавшая беда.

— Спасибо, очень поддержал.