Он усмехнулся краем губ.

Подавальщица остановилась у маленького стола возле стены. Дерево было липкое, в царапинах и следах от кружек. Но после грязной дороги и драконьей поляны это место показалось почти роскошью.

— Вот, садитесь.

Я опустилась на лавку и едва не застонала от облегчения. Ноги дрожали. Всё тело будто наконец поняло, что последние полчаса занималось чем-то невозможным, и теперь требовало компенсацию.

Еду.

Сон.

И желательно психотерапевта.

Но я была в мире, где вместо психотерапии, видимо, предлагали магию, драконов и шанс попасть в рабство.

Подавальщица вытерла стол тряпкой, размазав по нему что-то ещё более подозрительное.

— Что будете?

Я тут же оживилась.

— Мне, пожалуйста, жареное мясо. И что-нибудь пить.

Гойл закашлялся.

Подавальщица моргнула.

— Что именно?

— Мясо, — повторила я. — Жареное. Нормальное. Горячее.

Она посмотрела на меня странно.

Очень странно.

Как смотрят на человека, который пришёл в дешёвую столовую и попросил чёрную икру с шампанским.

— Она шутит, — быстро вмешался Гойл.

— Я не шу…

Он пнул меня под столом.

— Ай!

— Шутит, — повторил он, улыбаясь подавальщице так широко, что я впервые поняла: этот мальчишка умеет притворяться милым. — Принесите нам, пожалуйста, похлёбку. Две миски. Два куска хлеба. И компот, если есть.

Подавальщица перевела взгляд с него на меня.

— Компот есть. Ягодный.

— Подойдёт, — сказал Гойл.

— Сейчас принесу.

Она ушла, ловко лавируя между столами.

Я повернулась к Гойлу.

— Ты чего меня пинаешь?

— А ты чего мясо заказываешь? — прошипел он, наклоняясь ближе. — Мы ещё золото не продали!

— И что?

Он посмотрел на меня так, будто хотел удариться головой о стол.

— Жареное мясо — для богатых.

Я замолчала.

Вот так просто.

Жареное мясо — для богатых.

В моём мире можно было зайти в супермаркет, купить курицу, колбасу, что угодно. Да, цены раздражали. Да, денег иногда не хватало. Но сама мысль, что кусок жареного мяса может быть недоступной роскошью, почему-то ударила неприятнее, чем я ожидала.

Я медленно оглядела зал.

Теперь я заметила то, чего не видела сначала.

На столах у большинства стояли миски с жидкой похлёбкой. Хлеб — тёмный, грубый, маленькими кусками. У кого-то была каша. У пары мужчин — кружки с пивом. А мясо… мясо я увидела только за дальним столом, где сидели трое хорошо одетых мужчин. У одного на пальце блестело кольцо, у другого на плаще была вышивка.

Они ели медленно.

Не потому что были голодны.

А потому что могли себе позволить не торопиться.

— А-а, — тихо сказала я. — Ясно. Поняла.

Гойл смягчился. Совсем чуть-чуть.

— Ты правда ничего не помнишь?

Я посмотрела на свои руки.

Тонкие, детские, грязные. Под ногтями земля. На запястье, скрытый рукавом, тёмный знак.

— Похоже на то.

— После удара хвостом бывает, — пробормотал он. — Хотя обычно после такого просто не встают.

— Спасибо, что напоминаешь.

— Я просто говорю.

Я опустила локти на стол и подперла голову ладонями.

Шум таверны вдруг стал слишком громким. Смех, кружки, музыка, чьи-то грубые голоса, треск огня в очаге. Всё давило. Ещё утром я собиралась на работу в Петербурге. Думала о торте, продуктах, Ленином проекте, оплате. А теперь сидела в таверне другого мира, в чужом теле, с мальчишкой, который учил меня не заказывать жареное мясо, потому что это, оказывается, для богатых.

Мне хотелось смеяться.

И плакать.

И есть.

Особенно есть.

— Гойл, — сказала я тихо.

— Что?

— Скажи честно. У … у меня… был дом?

Он напрягся.

Я заметила это сразу. Он отвёл взгляд, начал ковырять ногтем трещину на столе.

— Был.

— Где?

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты сначала должна поесть.

— Гойл.

Он поднял на меня глаза. Впервые без раздражения. В них мелькнуло что-то сложное — жалость? Осторожность? Страх?

— Не сейчас, — повторил он уже тише. — Правда. Не здесь.

Внутри похолодело.

Значит, там было что-то плохое.

Конечно.

Почему бы и нет?

В этом мире всё пока начиналось плохо.

Подавальщица вернулась с двумя деревянными мисками. Поставила перед нами похлёбку, потом кружки с тёмно-красным напитком и два куска грубого хлеба.

— Осторожно, горячее.

— Спасибо, — сказала я автоматически.

Она снова посмотрела на меня странно. Может, здесь не благодарили подавальщиц. Или мой голос звучал слишком вежливо для грязной девчонки с дороги.

Но девушка ничего не сказала. Только кивнула и убежала к другому столу.

Я посмотрела в миску.

Похлёбка была жидкая. В мутном бульоне плавали кусочки корнеплодов, немного зелени и что-то похожее на крупу. Мяса не было. Запах — простой, но горячий, настоящий.

Я взяла ложку.

Руки дрожали.

Первый глоток обжёг язык.

— Ай, горячо…

Но я всё равно продолжила есть.

Потому что это было прекрасно.

Не вкусно в привычном смысле. Не как KFC, не как мамина рыба, не как бутерброд с колбасой и помидорами. Но это была еда. Тёплая. Солёная. Живая.

И с каждым глотком я будто чуть больше возвращалась в тело.

В это чужое, маленькое, побитое тело, которое теперь было моим.

Гойл ел быстрее, почти жадно, но старался делать вид, что просто торопится. Я заметила, как он отломил хлеб совсем маленькими кусками, будто привык растягивать еду.

— Ты давно нормально ел? — спросила я.

Он замер.

— А тебе какое дело?

— Просто спросила.

— Не спрашивай.

Я кивнула.

Ладно.

У каждого из нас, похоже, были темы, к которым лучше пока не лезть.

Некоторое время мы ели молча.

Я пила ягодный компот — кислый, тёплый, странный, но после всего пережитого почти божественный. За соседним столом кто-то громко рассказывал историю про стражников и украденную лошадь. Музыкант сменил мелодию на более медленную. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая жёлтые пятна света на стены.

Постепенно страх отступил.

Не исчез.

Просто сел рядом.

Как голодная собака, которая пока не кусает, но напоминает о себе каждым взглядом.

Я вытерла ложку о край миски и тихо спросила:

— В город далеко?

Гойл кивнул.

— До заката не успеем пешком. Нужно найти телегу или караван. Лучше с торговцами.

— А деньги?

— У меня немного есть. На еду хватит. На дорогу — не знаю.

— У нас золото.

— У тебя золото, — поправил он. — И если ты сейчас снова скажешь ему появиться здесь, я сам тебя ударю.

— Очень заботливо.

— Это забота и есть.

Я невольно улыбнулась.

Странно, но в его грубости было что-то живое. Нормальное. Он ворчал, ругался, пугал темницей и рабством, но всё равно привёл меня сюда. Купил еду. Прикрыл перед подавальщицей. Объяснял правила, пусть и так, будто я была самой большой проблемой в его жизни.

Может, так и было.

— Гойл.

— Что опять?

— Спасибо.

Он поперхнулся похлёбкой.

— За что?

— За еду. И за то, что не бросил.

Он отвёл глаза.

— Я тебя не спасал.

— Конечно.

— Просто ты с золотом.

— Конечно.

— И вообще, мне выгодно.

— Разумеется.

Он нахмурился.

— Ты издеваешься?

— Немного.

И впервые за всё это время он почти улыбнулся.

Почти.

Но эта маленькая, кривая улыбка почему-то согрела сильнее похлёбки.

А потом дверь таверны открылась.

Внутрь ворвался холодный воздух.

Музыка сбилась.

Голоса стали тише.

Я обернулась вместе со всеми.

На пороге стояли двое стражников.

Те самые, с металлическими знаками на груди — раскрытый глаз в круге пламени.

Один был высокий, с рыжей бородой и тяжёлым взглядом. Второй ниже, шире в плечах, с рукой на рукояти меча. Они осмотрели зал медленно, как люди, которые привыкли, что перед ними сразу начинают бояться.