— Отчего же худо?

— Дык арестовали нас у мыса, и год с лишним мы там простояли.

Я поглядел на лампаду и не стал объяснять, от чего именно случился арест «Дианы».

Вместо этого я спросил другое.

— А масла на два года хватит?

Михеев уставился на меня, будто я сказал что-то неприличное.

— А ведь и правда, — сказал он растерянно. — Я, ваше благородие, о том и не думал.

— Так подумайте нынче, покуда мы у берега. Потому что ежели она погаснет оттого, что масло кончилось, а не оттого, что беда, это, я полагаю, будет вдвое обиднее.

Квартирмейстер постоял и вдруг сорвался с места.

— Пойду к шкиперу!

Я поглядел ему вслед и подумал, что вот так с этим веком и надо. Не спорить, а достраивать.

Снялись мы ближе к восьми утра.

Погода стояла славная. Ветер шёл ровный, от норд-веста, и солнца на рейде было столько, что вода слепила мне глаза.

Место мне было у грот-мачты, где велено стоять и не мешать. Оттуда я и глядел.

— Свистать всех наверх!

По палубе прошло движение, и шлюп ожил. Люди побежали по вантам, и побежали так, что я опять не успевал следить. Загремел шпиль.

И вот тут я заметил, что вокруг сделалось тихо.

Кричали-то как раз изрядно. Тихо мне показалось оттого, что все, кто не был занят делом, смотрели в одно место.

Смотрели на канат.

Я не понимал, в чём дело, покуда рядом не оказался Наумшин.

— Глядят, — шепнул он.

— Что глядят?

— Как пойдёт. Ежели канат чисто выберут и якорь чистый выйдет, стало быть, море отпускает. А ежели заест или канат перетрётся, тогда…

Он не договорил.

Шпиль щёлкал. Канат шёл из воды тяжёлый и чёрный, а матросы ходили по кругу у меня перед глазами, налегая грудью на вымбовки.

И он вышел чисто.

Якорь вышел из воды весь в бурой донной дряни. С него текло, и висел на нём кусок водоросли. Боцман заорал, кто-то ещё заорал, и по всей палубе разом отпустило.

— Слава те, — сказал Наумшин и перекрестился.

Наверху захлопали.

Паруса развернулись, набрали ветер, и «Камчатка» пошла.

Кронштадт стал отодвигаться.

Я смотрел, как он уходит, и было это совсем не то, что при пробном выходе.

Тогда мы вышли и вернулись. А нынче мы уходили насовсем, и всё, что оставалось на этом берегу, оставалось на два года.

Аптекарь на Господской улице. Кузнец с верфи, чью ногу я вскрывал. Аникеев со своими складами и со своей сахарной болезнью. Каморка при кузнечной артели, где я принимал больных две недели и где узнал про спину Ермакова.

И где-то там, за слободой у ручья, изба Устиньи.

Про неё я вспомнил не сам.

— Вашбродь, — сказал Дроздов, оказавшийся у борта рядом со мной. — Гляньте-ка.

Он показывал на берег.

Народу я разглядел изрядно, потому что на выход кругосветной экспедиции собирается полгорода. Стояли у стенки и на бастионе, махали шапками.

А поодаль от всех, на самом краю, стояла тёмная фигура.

Далеко, и лица мне было не разобрать. Женщина в тёмном платке, и стояла она совсем иначе, чем провожающие. Те машут шапками. А эта просто стояла и смотрела.

— Она, — сказал Дроздов.

— Кто она?

— Устинья. Бабка та. Я её платок знаю.

Я вгляделся, но берег уже отходил, и разобрать было нельзя ничего.

— Мало ли баб в платках, Семён.

— Она это, вашбродь, — он не отрывал глаз. — Вы ей тогда сказали, чтоб она нашим не гадала. А она вон пришла. Глядит.

— Ну и пусть глядит.

— А ежели она нас проклясть пришла?

Вот тут я повернулся к нему и взял его за плечо.

— Семён. Слушай меня внимательно, потому что второй раз я этого объяснять не стану. Старуха твоя живёт тем, что людям страх продаёт. Она уже раз тебя напугала, и я тебя от того страха отчищал два часа. Хочешь опять?

— Не хочу.

— Тогда отвернись от берега и иди работать. — Я развернул его за плечи. — И вот что запомни. У нас на борту сто тридцать человек, и всякому из них может стать худо в дороге. И ежели с кем-нибудь что случится, ты не смей вспоминать эту бабку. Потому что помрёт человек не от бабки, а от того, что не берёгся.

Дроздов пошёл, оглядываясь.

А я остался у борта, и, честно говоря, мне это тоже не понравилось.

Не оттого, что я поверил в проклятие. В проклятия я не верю и в прошлой жизни не верил.

А оттого, что я знал одну вещь, которой не знал Дроздов.

Устинья умеет читать людей. По одежде и по рукам, по походке, по тому, как человек садится. Она это делает не хуже меня, только выводы свои продаёт как судьбу.

И вот такой человек пришёл к воде и стоит, глядя на уходящий корабль.

Зачем?

Салют мы отдавали, проходя рейд.

Я как раз спустился в лазарет, когда наверху ударило так, что я присел.

Потом ударило ещё раз. И ещё.

— Честь отдаём, — сказал Скородумов, не поднимая головы от ступки. — Флагу.

Я поднялся наверх.

Пушки били с правого борта, ровно, с расстановкой, и после каждого выстрела дым сносило ветром вперёд по ходу. С берега нам отвечали, и белый дым висел над водой длинными полосами.

На палубе стояли люди и смотрели.

И вот тут я увидел то, ради чего стоило подняться.

Они не радовались. И не грустили тоже. Они просто глядели на берег, вся команда разом, и на лицах у них было одно и то же выражение, которому я не подберу названия.

— Всё, — сказал кто-то рядом со мной. — Отгуляли.

— Теперь до Портсмута, — отозвался другой.

Матюшкина я разглядел на юте, серого, но на ногах и при поручне. Тиханов пристроился у борта с папкой на коленях и рисовал быстро, как рисуют, когда боятся не успеть. Литке с Врангелем о чём-то спорили у гакаборта, и оба размахивали руками.

Берег уходил.

И вот теперь, подумал я, это началось.

Два года. Сто тридцать человек. Океан, Рио, мыс Горн, а после Камчатка и Русская Америка. Всё то, что я читал в книгах в прошлой жизни, сидя в кресле после смены.

И моё собственное слово, записанное во второй тетради месяц назад одним словом.

Ноль.

Красную Горку мы проходили позже, и её уже никто не провожал. Низкий берег, лес, две-три крыши. Просто место, после которого Кронштадт кончился. Хотя я знал, что здесь ещё будут строить, и не раз.

А за Толбухиным маяком открылось. Ветер остался тот же, ровный, зато пришла зыбь от норд-веста, и «Камчатка» стала на неё валиться с боку на бок, мягко и без остановки. Ничего страшного в этом не было. Только я поглядел на молодых из последнего набора, которые ходили по палубе, старательно расставляя ноги, и понял, что дела у меня будут ещё до вечера.

— Андрей Ильич!

Прошка бежал ко мне от кормового трапа, и в руке у него было письмо.

— Вам!

— Откуда?

— Дык не знаю, — он сунул мне конверт. — Оно в сундучке лежало, среди корпии. Я его нынче нашёл, когда укладывал.

Я взял его и оглядел.

Обыкновенный конверт серой бумаги, запечатанный сургучом. Печать была гладкая, никакого оттиска на ней я не разглядел, будто сургуч придавили пальцем.

Ни имени. Ни адреса. Ничего.

Только сверху поперёк чужой рукой было выведено четыре слова:

«Вскрыть по отходе от берега».

— Прохор.

— Я!

— Кто его дал?

— Дык не знаю, вашбродь! — служитель развёл руками, и я видел, что он не врёт. — Я корпию последний раз перекладывал третьего дня, и не было там ничего. Стало быть, после положили.

Третьего дня.

А за эти двое суток у нас побывали комиссия, духовенство, береговые с бумагами и человек тридцать посторонних, которые везли последнее. И кто-то из них знал, где у нас лежит корпия.

Конверт лежал у меня в руках, берег уходил за корму, и возвращаться было некуда.

И вот тут по палубе прошло движение.

Ни крика, ни суеты я не услышал. Именно движение, какое бывает, когда сто человек разом поворачивают головы.

Я поднял глаза.