— Тогда ты не поднимаешь свой угол. Только ведёшь шею. Нужен ещё один человек.

— Людей нет! — он оглядывается на пустой борт и снова опускает взгляд на голову раненого.

— Я возьму верхний угол предплечьем. Ковтун держит рядом.

— Твои бинты разойдутся, — Ковтун косится на мой рукав, где проступает пятно.

— Я ладонью не беру. Заводи ткань под локоть.

— Бондарь разрешил?

— Сейчас разрешит. Человек синеет, — я уже тянусь к углу шинели, не дожидаясь ответа.

— Разрешаю один подъём, — Бондарь большим пальцем оттягивает бойцу веко и смотрит на то, что под ним. — Потом руки сюда.

— Слышал? Только поднимаем, не тащим, — Ковтун ворчит это себе в воротник, уже перехватывая ткань.

— Считай.

— Раз… два… взяли!

Шинель натягивается чашей. Мы поднимаем бойца до планширя и останавливаемся для перехвата.

— Не класть на железо, — санитар подставляет своё колено под провисшую середину. — Держите вес.

— Долго не удержим, — Ковтун выговаривает это на выдохе, сквозь зубы.

— Нижние, толкнули таз. Верхние, на себя. Сейчас!

Тело проходит через борт. Державший голову шагает следом на трап, передаёт шею Бондарю и только тогда отпускает.

— Дышит?

Бондарь наклоняется ухом ко рту раненого и держит так дольше, чем мне хочется ждать.

— Дышит. Слабо. К машинному люку, там теплее. Кто со мной?

— На носилки? — палубный приседает у ног раненого и тянется к голенищам, готовясь поднять их.

Бондарь меряет глазами узкий проход, потом лежащего.

— Не развернём. Несём на руках: ты держишь ноги, Гуляев — спину, я — голову.

Я завожу обе руки раненому под спину, чуть выше кистей. Мокрая шинель собирается у меня под локтями, тело начинает сползать к животу, и приходится подтянуть его выше до того, как сапоги отрываются от палубы. Затылок и плечи принимает Бондарь. На счёт мы поднимаем его втроём, удерживая голову и корпус на одной линии.

Первый крен застаёт нас через два шага. Тот, что держит ноги, по инерции тянет их дальше, а голова с плечами остаётся на месте; тело выгибается у меня на руках.

— Стой! — Бондарь прижимает голову раненого к себе и упирается плечом в переборку. — На крене все стоят. Двинемся каждый в свою сторону — донесём по частям.

Сапоги раненого возвращаются на одну линию с его плечами. Я нахожу каблуком поперечную планку на мокром настиле. Только когда палуба проходит нижнюю точку и начинает возвращаться, мы делаем следующий шаг.

— Куда именно к машинному? — он идёт рядом со мной, тяжело дыша под весом ноши. Он держит ноги выше, чем нужно, и вся тяжесть сдвигается мне под рёбра. — Прямо или за переборку?

— Бондарь покажет, я тут первый день, — я подтягиваю раненого выше, чтобы не сползал. Здесь мне не приходится ни выкручиваться, ни прятать правду. — Ноги чуть ниже. Он на меня съезжает.

— Первый день, а распоряжаешься исправно, — он опускает руки на ширину ладони и сразу выравнивает тело.

Он говорит это без подвоха, как отмечают исправную работу, и потому оно достаёт глубже. Я знаю, как носят человека без сознания, и не знаю, где на этом корабле поворот. Умение пришло со мной, а корабль не пришёл; и всякий раз, когда первое выходит наружу, кто-нибудь замечает второе.

— Поэтому дорогу и не выбираю. Веди.

Чужая планировка всплывает обрывками: комингс слева, горячее железо под локтем, ещё одна ступень во тьме. Бондарь пятится перед нами, держа голову, и заранее предупреждает о каждом повороте.

— Комингс. Ноги через него первыми, — говорит он и ждёт, пока передний перешагнёт. — Теперь спина. Гуляев, левый локоть выше, там труба.

Я поднимаю локоть. Горячее железо всё равно касается рукава, жар проходит сквозь ткань, зато затылок раненого не сходит с чужих ладоней ни на палец. За поворотом проход сужается. Он предлагает развернуться боком, уже сдвигая ноги к переборке, но Бондарь удерживает плечи на прежней линии.

— Боком понесём у люка. Здесь не крути. Ещё три шага.

Три шага растягиваются на два крена. Немота идёт от локтей к кистям, и я перестаю чувствовать, насколько крепко держу шинель. Проверяю глазами: край ткани по-прежнему зажат между локтем и боком, спина не провисла. У люка снизу уже тянутся руки.

— Плечи принимаете, — Бондарь опускается на ступень и заслоняет собой тёмный проём. — Голову держу я. Пока не скажу, не тянуть.

Ладони снизу ложатся раненому под лопатки. Бондарь перекладывает затылок в одну руку, освободившейся пробует хват тех, кто принимает, и лишь тогда роняет мне: отпускай. Я опускаю свой конец шинели. Вес уходит не сразу: сначала тянет бинты на ладонях, потом скользит вниз к локтям и переходит к людям внизу. Мой сосед всё ещё держит ноги.

— Приняли спину!

— Ноги на ступень ниже, — командует Бондарь. — Вместе. Раз, два.

Мы передаём раненого по узкому трапу от одной пары рук к другой. Каждый раз ждём, пока снизу ответят, что держат, и только тогда освобождаем свой хват. Последними исчезают сапоги. Он отпускает их и остаётся сидеть на корточках у люка, растирая пальцы. Я выпрямляюсь, но онемевшие руки ещё несколько мгновений сохраняют тяжесть чужой спины.

Когда я возвращаюсь наверх, шлюпка уже снова стоит у мола, дожидаясь следующей партии. Она кажется пустой издали, затем у камня шевелятся люди: следующих раненых уже подводят к борту. Голоса на молу доходят до меня с запозданием, будто через вату, и я моргаю дважды, прежде чем разбираю слова боцмана. Ковтун уже расчистил для меня место у верхнего края, отодвинувшись к стойке.

— Гуляев, к шлюпке! — боцман машет мне от борта, и я иду, чувствуя, что ноги начинают слушаться чуть хуже, чем в первые минуты у борта.

До борта я не дохожу. С мостика бьёт короткий свисток, и боцман тут же вскидывает руку, выставляя ладонь к молу.

— Шлюпку задержать! — он держит эту руку поднятой, пока с воды не отзовутся. — С берега всех снять! Носилки закрепить!

— Там партия ждёт!

— До следующего выхода. Совсем светло. Выполнять!

— Руку покажи! — Дейнека вытягивает здоровую руку поперёк прохода, едва моя подошва нащупывает нижнюю ступеньку трапа. — Не за спину, обе сюда.

Спускаюсь боком, прижимая к стойке предплечье, а не забинтованную кисть. Корабль едва переваливается на волне, но узкий трап качается со всем корпусом сразу, и ступень уходит из-под носка сама. От мокрых бинтов тянет холодом; там, где марля протёрлась о камень, каждый толчок отзывается коротким ожогом.

На последней ступени рука Дейнеки всё ещё лежит поперёк прохода. Чтобы принять её, надо сомкнуть хват, а хват у меня сегодня стоит дороже всего. Я протискиваю локоть между его рукой и стойкой, наваливаюсь плечом на холодное железо и переношу ногу сам. Трап уходит обратно раньше, чем подошва ложится всей шириной; колено ударяется о ступень, зато бинты не касаются ничего.

— Я помощь предлагал, а не честь отнять, — Дейнека держит руку на весу, пока обе мои подошвы не встают на настил, и лишь тогда опускает её на бедро.

— Не отнял. Колено было запасное, — я переступаю его выставленный сапог; под бинтом от одного толчка ноет всё сразу.

Он смотрит вслед моему колену, и я понимаю, чего мне это стоило: он предлагал единственное, что у него осталось. Здоровая рука Дейнеки — вся его служба на сегодня, и я только что прошёл мимо неё, как проходят мимо неисправного механизма.

Внизу стало теснее. Принятые за ночь лежат вдоль переборок на матрасах и шинелях. Кто может сидеть, сидит, подбирая ноги и освобождая место лежачим. Бондарь проводит меня между сапогами, вёдрами и носилками к маленькому столику под лампой. Подволок держит вчерашний дым, карболку и кислый запах промокшей шерсти. У самого трапа стоит ведро, в котором отмокают бинты, и вода в нём давно бурая. Возле койки приходится повернуться плечом, чтобы не задеть чужую забинтованную голову; человек под этой повязкой не спит, но и не открывает того глаза, который у него остался свободным.