Красноармеец шипит, когда его перехватывают под коленом. Сапог дёргается, но пятка остаётся на второй ладони; ногу не роняют, только на окровавленной штанине проступает ещё одна тёмная складка.

— Договорились же не качать! — Раненый впивается в края рамы и пытается сам удержать её ровно.

— Борт качнуло, отец, — гребец снизу всё ещё ведёт пятку и не может поднять голову.

— Я тебе не отец, — раненый отпускает одну руку от рамы только затем, чтобы ткнуть пальцем в чужую бескозырку.

— Тогда скажи фамилию, буду извиняться по форме. Только ногу раньше времени не забирай.

— Парамонов. Рядовой.

— Извините, товарищ рядовой Парамонов. Теперь через борт, — он поднимает пятку на ладонь, и Ковтун одновременно тянет раму к себе.

Носилки ложатся на палубу всеми четырьмя ножками. Только после сухого стука дерева я разжимаю пальцы. Парамонов привстаёт на локте, но санитар уже опускается рядом на колено и разрезает штанину по шву. Ткань расходится с влажным хрустом, открывая две перевязанные раны по обе стороны икры.

— И правда навылет, — он разводит края разреза и наклоняется к самому разрезу. Парамонов перестаёт приподниматься и следит за его лицом. — Кость, похоже, цела.

— Я же говорил, — Парамонов опускается на раму с таким видом, будто добился этого заключения своим упрямством.

— Ты говорил «кажется». Сейчас уже знаю я. Ковтун, следующего принимай.

Из шлюпки показывается рука второго раненого. Он идёт сам, но левый рукав прибинтован к туловищу, а под повязкой плечо торчит выше здорового. Автомат прижат к груди правым предплечьем. Зубами боец держит ремень и при каждом шаге подтягивает оружие к подбородку, не давая прикладу съехать под ноги. Свободной руки, чтобы взяться за трап, у него не остаётся.

— Оружие сначала передай, — Ковтун подставляет под ремень раскрытую ладонь и оставляет её так, на весу, чтобы боец разжал зубы сам.

— Не дам, — боец мотает головой и сильнее прижимает автомат к груди. Ремень режет угол рта. — Сам донесу.

— Тогда с ним в зубах через борт полезешь? — Он берётся за стойку трапа и раскачивает её, показывая, сколько здесь останется опоры. — Или всё-таки держаться будешь?

Раненый смотрит на трап, потом на свою прибинтованную руку. Шлюпку приподнимает к нижней ступени, но он не пользуется моментом. Выпускает ремень и сразу цепляет его пальцами здоровой руки, оставляя Ковтуну только короткий конец.

— Моё. — Он отдаёт ремень по пяди, пока весь вес автомата не переходит в чужую ладонь. — Смотри, не потеряй.

— Все сегодня думают, что мы оружие едим, — Ковтун прижимает автомат к бедру и осматривает ствольную коробку. — Номер назови, чтобы потом мою совесть проверить.

— Номер стёрт. На цевье трещина, справа, — раненый вытягивает шею, следя за каждым поворотом автомата.

— Трещину вижу. Приму лично и лично отдам. Теперь полезай.

Ковтун кладёт автомат под переборку, стволом от прохода, и носком сапога прижимает ремень к настилу. Оружие пробует поехать на крене, но ремень держит; тогда он возвращается к борту и протягивает обе руки.

— Здоровую давай, — он выворачивает кисть так, чтобы раненому было удобно взять его за запястье.

— Я сам, — боец ставит сапог на ступень и пытается дотянуться до планширя подбородком, сохраняя правую руку свободной.

— Тогда зачем к борту подошёл? — Ковтун убирает руки, оставляя перед ним пустое расстояние до палубы. — Прыгай сразу. Плечо второе тебе санитар привяжет.

— Издеваешься? — боец замирает на ступени; шлюпка уже идёт вниз, и подбородок отдаляется от планширя.

— Помогаю. — Ковтун снова подаёт запястье, теперь под самые его пальцы. — Руку давай, пока вода нас не рассудила.

Раненый хватается. Снизу двое подталкивают под подошвы, сверху тянут на себя, и грудь бойца ложится на планширь. Повязка на левом плече цепляется за край железа. Он вскидывает голову, здоровая рука каменеет на чужом запястье — ещё усилие, и он перевалится. В этот миг корабль ложится на левый борт. У Ковтуна из-под сапог уходит опора, он оседает на колено и вес держит уже одними плечами; живот раненого остаётся на планшире, а обе ноги повисают снаружи.

— Не тащи за руку! — я перехватываю бойца поперёк спины, снимая вес с его плеча. Под моими локтями ходят его рёбра; на вдохе он пытается помочь, на выдохе провисает. — Ковтун, держи туловище. Снизу, правую ногу выше!

— Поднял!

— Теперь левую!

Сапоги один за другим переваливают через край. Когда второй каблук стукается о железо, Ковтун перехватывает бойца под здоровую подмышку, а я опускаю его спиной к переборке. Боец тяжело садится на палубу и прижимает здоровую руку к груди. Несколько мгновений он только ловит воздух, забыв и про автомат, и про нашу помощь.

— Дышать можешь? — Бондарь садится перед ним на корточки, заслоняя оружие под переборкой.

— Могу, — боец отвечает слишком быстро, а следующий вдох выходит коротким и сиплым.

— Докажи. Глубоко вдохни.

— Больно, — он останавливается на половине вдоха и здоровой рукой находит ребро под мышкой.

— Где? — Бондарь отводит его локоть от рёбер, чтобы видеть кожу под ним.

— Плечо и бок.

— Пуля в плечо попала?

— Прикладом зажало, когда стенка рухнула. Рука потом повисла.

— Пальцы чувствуешь?

— Чувствую, — он шевелит пальцами на весу, не поднимая руки выше пояса.

— До люка дойдёшь сам, но с сопровождающим, — Бондарь берёт его за подбородок и на миг ловит взгляд. — Если поплывёт перед глазами — садишься там, где стоял. Геройствовать закончишь у меня внизу.

— Автомат верните, — боец уже шарит взглядом вдоль переборки и пробует подняться, опираясь спиной.

— Внизу получишь, — Ковтун вытягивает автомат из-под переборки ровно настолько, чтобы показать треснувшее цевьё, затем ставит прикладом в угол и придавливает ремень ногой. — Справа трещина. Я запомнил. Сначала дойдёшь сам — это ты тоже обещал.

— Смотри у меня.

— Уже боюсь.

Пятый рейс приходит почти вплотную за четвёртым. Пустая шлюпка отваливает, делает короткий круг и возвращается с тремя людьми. Двое поддерживают третьего под мышки; его ступни волочатся по слани.

— Он почему без носилок? — Бондарь свешивается за планширь так, что Ковтун придерживает его за пояс.

— Кончились на молу! Без сознания, дышит!

— Пустую раму сюда! — Ковтун разворачивается к переборке и обшаривает крючки от угла до угла.

— Последнюю вниз уже унесли!

— Шинель развернуть! — я вскидываю подбородок к крючку у переборки. — Два конца сверху, два снизу. На весу через борт не тянуть.

Ковтун срывает с крючка запасную шинель.

— Рукава завязать? — Он уже сворачивает один край кольцом.

— Рукава внутрь, полы наружу. Узел под телом продавит.

— Тогда как держать?

— Скрутить углы жгутом. Получатся четыре ручки.

— На мокрой ткани выскользнут, — Ковтун сжимает угол в кулаке и сразу разжимает пальцы, проверяя хват.

— Обведи угол через ладонь один раз и зажми хвост в кулаке, — я поднимаю руку, но пальцы оставляю раскрытыми. — Петлю на кисти не делай. Если ткань потянет за борт, разожмёшь пальцы.

Мы расстилаем шинель у борта. Люди в шлюпке осторожно укладывают на неё бойца. Голова запрокидывается.

— Под затылок что-нибудь! — санитар подхватывает эту голову с двух сторон, не давая ей уйти дальше.

— Здесь только вещмешок, — палубный стаскивает его с плеча раненого и мнёт в кулаке.

— Мягкое внутри?

— Сухари вроде.

— Не годится. Бескозырку сверни валиком.

Он снимает бескозырку, скручивает и подкладывает под шею.

— Так?

— Под шею, не под темя. Есть. Теперь полы.

Ковтун обводит скрученный угол через кисть и зажимает короткий хвост вместе с тканью. Запястье остаётся свободным.

— Раз, два — подняли!

— Стой, — я перехватываю его руку у самого узла. — Кто держит голову?

— Я держу, — палубный чуть приподнимает лежащую у него на руках голову, показывая мне свой хват.