Верхняя, потом нижняя: между ними на светлеющем берегу укладываются две ширины. Гнездилов прикрывает один глаз и молча переводит мою меру в свои деления — губы шевелятся, счёт идёт про себя.

— До девятой очереди берёг патроны, — я отбиваю указательным пальцем одинаковые промежутки по щиту и на девятом сбиваю ритм. — Короткие серии, ровная пауза. Потом паузы поплыли, серии стали длиннее. С одной лентой он бы уже замолчал. Значит, принёс запас или получает его с тыла. Как получает и сколько у него осталось, я не видел.

Гнездилов проходит взглядом мой путь от верхней точки к воде и обратно, потом ещё раз, уже быстрее, — проверяет по своей мерке то, что я отмерил по своей.

— Почему он не сменил позицию третий раз? — он ловит меня на паузе и не даёт закрыть пробел очередной догадкой. — Две точки ты показал. Что держало его на них всю ночь?

Хороший вопрос.

— Потому что подходящих мест мало, — я отгибаю три пальца и показываю их ему на фоне светлеющего склона; марля тянет ссадины, и четвёртый палец разгибается не до конца. — Ему нужен обзор на всю воду перед молом, укрытие от неба и подход с тыла. Таких мест на этом склоне три-четыре. Два он использовал. Третье, наверное, хуже.

— Или занято, — Гнездилов ставит свой палец рядом с моими тремя и тут же накрывает его кулаком, оставляя перед склоном три свободные точки вместо четырёх. — Не местом занято. Другим расчётом.

Слово застревает вместе с воздухом. Рука сама уходит в сторону склона, показать, кем занято, и повисает на полпути: там пока только темнота.

Гнездилов прослеживает направление моей руки до склона и медленно качает головой: назвать того, кто мог занять место, он тоже не может.

— Я бы на его месте не один пулемёт туда поставил, — Гнездилов вынимает руки из-за спины и снова берётся за маховик, но теперь ведёт ствол не к ночной вспышке, а в соседнюю темноту. — Первый всю ночь держит шлюпки и заставляет нас смотреть на себя. Второй молчит, пока ему не покажут цель дороже.

Я вжимаю плечо в край щита и смотрю на светлеющий берег. Склон отделяется от неба, и на нём проступают три или четыре тёмных места; час назад темнота сливала их в одно.

Всю ночь я держал глазами одну точку и оставил остальной склон за краями собственного внимания.

Я нахожу глазами второе из этих тёмных мест — то, что правее и ниже первого, с хорошим обзором на всю воду и с прикрытым тылом, — и держу его столько, сколько держал всю ночь первое. Гнездилов прослеживает мой взгляд и ведёт стволом туда же, на два деления вправо. Маховик идёт легко, без единого щелчка; тёмная выемка садится над мушкой, как заранее выбранная цель. И тут он тянется к стопору.

— Не закрепляй, — я накрываю стопор раньше, чем он доводит руку; железный выступ давит прямо в ссадину, и под марлей сразу становится горячо и мокро. — Я не прав, я предполагаю. Мы там ни вспышки, ни ствола не видели. Запомни место, а орудию не выдавай догадку за цель.

— Стрелять я не собираюсь, — он не спорит словами, а просто давит своей рукой на мою сверху, пробуя, сколько я выдержу. — Если там второй, при команде я потеряю время, пока снова его найду.

Бинт скользит по мокрому железу, и я упираюсь плотнее. Сквозь марлю проступает тёмное; он видит это раньше меня, но руку не отпускает — теперь мы уже оба знаем, что спор идёт не про стопор.

— А если там никого, потеряешь настоящую точку ещё до команды, — я не даю стопору открыться и свободной показываю назад, на место ночных вспышек. — Первая точка подтверждена. Вторая годится для наблюдения. В голове держи обе, ствол оставь на той, которую видел.

— Значит, первая — прицелу, вторая — глазам, — давление сверху сходит; он возвращает ствол на два деления влево и только там закрепляет. — Ты прав в одном: я о втором месте не подумал. Ты всю ночь одного считал, тебе некогда было; я всю ночь не стрелял, мне было когда. Это не оправдание, а объяснение. Мой преподаватель говорил: не путай.

— Мокрушин, — не поворачивая головы, зовёт он наводчика. — Правее два деления, ниже гребня. Выемка. Стрелять туда не будем. Смотреть будешь ты, вслух.

Наводчик находит выемку, называет её приметы своими словами — «где осыпь и куст» — и остаётся при ней. Теперь расчёт держит две точки разными способами: одну железом, вторую голосом. Догадка не стала целью, зато больше не лежит вне карты.

На корму я возвращаюсь тем же правым бортом, но теперь каждая тёмная щель между леерами просится стать второй позицией. У люка носилки уже унесли; санитар сворачивает разрезанный сапог, и я переступаю через мокрый след от него. За надстройкой снова видна кормовая сорокапятка, щит и одна изученная нами точка берега. Остальной склон раньше словно лежал за обрезом карты.

Пантелеев поднимает на меня глаза от казённика и ждёт.

— Он не выстрелит без приказа, — я захожу так, чтобы он смотрел на меня, а не через меня на берег. — Сам это закрепил вслух и вернул ствол на подтверждённую точку. Ещё он увидел то, до чего я не дошёл: на склоне есть место для второго пулемёта.

Показывать приходится так же, как мне показывали на баке: обе руки на светлеющий склон, одна на верхней точке, вторая правее и ниже, а между ними на берегу — две ширины.

— Землемер сказал? — Пантелеев переводит взгляд с первой на вторую, правую и нижнюю, и там задерживается.

Я один раз стучу костяшкой по щиту.

— Ну надо же, — Пантелеев упирается обеими руками в щит и разворачивается к берегу; плечи у него на один вдох опускаются. — Всю ночь зубами маховик держал, а под утро сам отвёл от догадки. Живём. Только слова теперь держи так же: вспышку со второй точки видел?

— Не видел, — правую я не опускаю: пока она держит направление, точка есть. — Вижу подход к ней, укрытие и воду перед молом. Этого достаточно, чтобы наблюдать. Недостаточно, чтобы назвать там пулемёт.

— Тогда на мостик понесём эту отметку, — Пантелеев накрывает мою руку своей и прижимает к щиту, закрепляя формулировку вместо цели. — Второй пулемёт оставь до вспышки. Пусть расчёт сначала себя покажет.

— Место под возможную позицию, — одна остаётся под его рукой, второй я прокладываю от тёмной выемки линию к молу. — Но себе мы обязаны договорить: если он не один, пока мы всю ночь давили первую точку, вторая нас изучала и молчала.

— Зачем ей молчать? — Пантелеев снимает мою руку с линии к молу и сам продолжает её дальше, за корму, по нашему будущему курсу.

— Затем, что она не для шлюпок, — я вдавливаю ногти в мокрую марлю, когда его палец выходит на чистую воду за молом. — Шлюпки уже показали первую позицию и заставили нас отвечать. Второй расчёт мог беречь себя для того, что будет утром.

Между лопатками стягивает мокрую рубаху. Так уже было, когда первая очередь начала шлёпать по воде между молом и бортом: тело поняло направление огня раньше головы.

— Вторая точка стоит на нашем отходе? — Пантелеев ведёт пальцем от мола по курсу, которым «Взрывателю» уходить утром.

— Я бы выбрал для неё это место, — под бинтом чувствуется каждый сварной шов щита, и я не схожу с точки. — С прострелом курса после мола и с первой позицией перед глазами у всей нашей кормовой пушки.

— «Я бы выбрал», — повторяет он за мной, и повторяет не как согласие. Прицел, берег, наводчик — всё это перестаёт для него существовать; между нами остаётся полшага и его голос. — Гуляев, я тебя сегодня третий раз спрашиваю и последний: ты кто?

— Краснофлотец минно-тральной боевой части.

— Ага, — Пантелеев загибает палец на каждом пункте, и пальцев ему хватает ровно. — И у этого краснофлотца ночью выясняется, что он читал наставление по артиллерии, знает, как ставят пулемёты на скатах, считает интервалы между очередями и умеет думать за противника.

— Так вышло.

— Так не выходит.

Он ждёт. Ветер тянет с моря, несёт сырость и запах мазута, и в этой паузе слышно, как у мола стучит дерево о дерево. Я молчу. Пантелеев перекладывает ветошь с казённика на станину и вытирает о неё пальцы — по одному, начиная с большого. Палец движется медленно: ночь ещё держит палубу.