Подносчик тычет большим пальцем себе за спину, в сторону люка, и сводит руки, показывая, какой он узкий, и поднимает два пальца: там ещё двое.

— Пусть поднимают. Ты назад.

— Третий раз хожу, — он показывает три пальца и опускает руки вдоль тела. — Ещё двое у люка встали, я за них тоже не сбегаю.

В ответ ему показывают четыре. Он дважды переносит вес с ноги на ногу. Вода в правом сапоге хлюпает так отчётливо, что старшина поворачивает к нему ухо.

— Четвёртый дойду — назад уже босиком, — он выставляет мокрый сапог, требуя хотя бы взглянуть на него, а не на пустой кранец.

— У тебя ноги, а у шлюпки — вода под килем, — Пантелеев разворачивает его за плечо к люку, но на первом скользком шаге не отпускает. Носком прижимает к сапогу отставший край подошвы, пока подносчик переносит вес на другую ногу. — Донесёшь — снимешь. Сейчас иди.

Он уходит, и по палубе слышно, что он и правда идёт четвёртый раз: подошва больше не поднимается, она едет.

— Видал, — старшина показывает подбородком ему вслед и не даёт мне отвернуться, пока звук не пропадает за надстройкой. — Что скажешь про свою цепочку?

— Скажу, что она бы сейчас пригодилась. Четверо в цепь — и этот бы за всю ночь ни разу не прошёл весь путь с полными руками. Передавал бы с рук на руки, стоя на месте, и сапог был бы цел.

— Только людей на неё у меня всё равно нет, — Пантелеев перечёркивает ребром ладони пустой проход от люка до кранца, — потому что все на носилках. Вот тебе твоя мысль в чистом виде: правильная и бесполезная.

— Значит, надо, чтобы люди были.

— Значит, надо, чтобы война была поменьше, — он подбирает с настила выпавший из кранца патрон и ставит его донцем вниз, к своим. — Ты мне скажи вот что. За ночь ты мне выдал пять таких мыслей. Одна легла, четыре пустые. Сам-то различаешь заранее, какая какая?

— Заранее — нет.

— Вот и я нет, — он отходит от кранца, и по тому, как это сказано, слышно, что он не упрекает, а расписывается: слушать будет все пять.

У затвора принимается за работу замковый.

Он раскрывает затвор, вынимает из-за пазухи отогретую маслёнку, и густой запах машинного масла перебивает пороховую гарь. Носик касается по очереди трёх точек; замковый каждый раз ждёт, пока капля вытянется и уйдёт в зазор.

— Три капли, — замковый прижимает носик маслёнки к третьему зазору и сразу убирает. — Не больше. Больше нальёшь — на морозе загустеет.

Я присаживаюсь рядом и смотрю, откуда у него это. Он замечает взгляд, тычет носиком маслёнки в сторону Пантелеева, потом ведёт носиком дальше, в темноту за борт, и там нет никого, и я жду.

— Курносов на «Червонной Украине», — голос приходит от прицела, и говорящий не оборачивается. — Двенадцатого ноября, в Южной бухте.

Он больше ничего не добавляет, и я не спрашиваю. Замковый обтирает носик маслёнки о рукав дольше, чем нужно, и прячет её обратно за пазуху, к телу, — не в карман.

Мошкино место занимает новый наводчик. Перед тем как сесть, он три секунды стоит над кожаной подушкой, уперев руки в колени, а потом медленно, по четверти оборота, вращает маховик горизонтальной наводки и слушает каждый зубец.

Из кожаной подушки под его весом проступает вода. Он проводит по ней рукавом, получает широкое тёмное пятно от локтя до манжеты и растирает его о штанину.

Пантелеев останавливается у него за спиной и ждёт, не подсказывая.

— Мёртвый ход растёт. Было полоборота. Сейчас три четверти. За тридцать семь выстрелов.

Старшина кладёт руку на маховик поверх чужой и сам проворачивает его вперёд-назад. Он делает это дважды, закрыв глаза, — так слушают не ухом, а ладонью.

— Люфт в червяке, — он открывает глаза и отпускает маховик. — Тут не подтянешь. Тут разбирать надо.

— Подтянуть? — наводчик поднимает лицо и уже ищет глазами ключ. — Пока тихо, успеем.

— В базе. Тут полезешь — оставишь нас не с люфтом, а вовсе без наводки, — рука на маховике не убирается, пока чужая под ней не перестаёт тянуть. Потом он обводит ют, чёрную воду за бортом и светлеющую кромку берега: база лежит за всем этим. — А до базы будешь помнить: три четверти оборота — это твоя ошибка. Всегда доводи в одну сторону. В ту, откуда пришёл. Если крутишь влево — доводи влево. Перекрутил — откати назад целый и подойди снова.

— Дольше, — наводчик обводит в воздухе лишний путь маховика: полный оборот вместо половины. Палец зависает там, где цель за это время успеет уйти.

— Точнее, — Пантелеев сдвигает его палец обратно к исходной точке. — Быстрое «рядом» мне от тебя не нужно.

Наводчик пробует. Маховик идёт, щёлкает и встаёт. Он проходит тот же угол ещё раз, от начала, и на этот раз рука уже не тянет обратно.

Пока он это делает, я замечаю, что вижу его руку. Всю ночь у меня были только тёмное на тёмном и вспышки; теперь между пальцами и насечкой маховика есть просвет, и в нём различима заклёпка. Ночь кончилась не громко и не сразу — просто вещи начали иметь края.

Для моих забинтованных рук работы у затвора больше нет. Мне дают работу глазами и головой.

— Гуляев, — Пантелеев берёт меня за плечо и разворачивает вдоль правого борта, к баку. — Иди к Гнездилову. Затем, что он всю ночь простоял без единого выстрела и сейчас злой, как собака. А через полчаса светло, и его сектор откроется. И если он в первую же минуту даст по своим, виноват буду я. Я старший на артиллерии, а он мальчишка.

— И что мне ему сказать? — я выворачиваю плечо из-под его хватки, чтобы посмотреть на дорогу к баку: открытый борт, леер, обломки у первого кнехта.

— То же, что говорил мне. Про то, где стоит пулемёт и почему он там стоит. Пусть у него в голове будет картинка, а не злость.

— Тебя он быстрее услышит.

— Меня он услышит как старшего, который пришёл запретить стрелять, — хватка на плече возвращается и держит, пока я не перестаю выкручиваться. — Тебя — как того, кто только что подавал патроны и сам лежал под этой точкой. Мне нужна не покорность на полчаса. Мне нужно, чтобы он сам не дёрнул спуск раньше времени.

Кромка берега на востоке уже отделилась от воды, и по ней тянется серое, чего десять минут назад не было. Мы оба на неё смотрим, и оба считаем одно и то же.

— У тебя полчаса, Гуляев. Потом его сектор откроется.

Я выхожу к правому борту и иду на бак. Железо под сапогами уже сереет, хотя за надстройкой ещё держится ночь. У сходней приходится развернуться боком и пропустить двоих с патронами; у люка — переступить через вытянутую ногу раненого, пока санитар разрезает на ней сапог от голенища к носку. Нож скребёт по коже, раненый вцепился в комингс и молчит. За надстройкой ветер бьёт в мокрый бушлат, и только там я замечаю: всю дорогу шёл во весь рост.

Восемь минут тишины уже распрямили мне спину. На открытом проходе я подбираю плечи и пригибаюсь под линию фальшборта, но тело сперва не слушается, будто за эти несколько минут отвыкло от берега.

Носовая сорокапятка, вторая из двух старых пушек «Взрывателя», стоит на баке прямо перед надстройкой, на такой же тумбе и с таким же щитом. Ствол развёрнут в сторону мола и опущен к линии воды; при каждом клевке носа мушка проваливается в чёрную зыбь и снова поднимается к берегу.

Возле него стоят четверо. Один держит ладонь на маховике, второй притиснул коленом крышку кранца, двое греют пальцы под мышками, не отходя от своих мест. Старший — высокий, худой, в бушлате не по росту — стоит боком к берегу, прикрыв левый глаз, и правым меряет что-то на склоне; на мои шаги он открывает второй глаз, не сходя с места и не меняя разворота плеч. Никто не спрашивает, зачем к ним прислали человека от стрелявшей пушки: ждут, когда я назову причину сам.

— Гуляев, минно-тральная. От Пантелеева, — я останавливаюсь за щитом, не заходя между расчётом и орудием, и оставляю руки на виду.

— А, — он оглядывает меня сверху вниз и проводит костяшкой по белому бинту на моей левой руке, проверяя, настоящий ли. — Руки Пантелеев оставил себе, а мне прислал глаза. Становись, глаза.