Замковый с Дудкой приседают к латуни на середине приказа и берут её по две в руку, донцем в ладонь.

— И вот ещё что. Мошкина понесём мы. Не санитары, не носильщики. Мы. После отхода. Когда встанем на ход и берег останется за кормой.

Кормовое орудие молчит. Его последний откат ещё живёт в ногах у расчёта, в запахе нагретого масла, в пустых латунных гильзах у щита. Я наклоняюсь к фальшборту и на секунду прижимаю щёку к деревянному поручню, потому что ноги после стрельбы ещё не верят ровной палубе. Под щекой дерево продолжает мелко дрожать от работающей машины.

Во рту стоит вкус краски и пороховой гари, хотя сам я к затвору не прикасался.

За бортом вода у мола ходит короткими кругами.

Я поднимаюсь сначала на колено. У переборки всё так же давят локтем в плечо, не сбавляя. Край тёмного пятна держится на отмеченной складке марли; отдельная струйка на рукаве уже подсохла.

— Приказ помнишь? — я приседаю так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его, и жду, пока взгляд остановится на мне.

— За носилками. К переборке, если снова, — он выговаривает это тише прежнего, зато ровнее, и подбородком показывает на трап. — Теперь можно не повторять?

— Теперь можно ползти.

Двое подхватывают его под здоровый локоть и пояс. Он пробует идти сам, качается на первом шаге и ругается без прежней усмешки.

— Ноги мои, — мичман упирается каблуками в настил и пытается выпрямиться между ними. Здоровой рукой он продолжает давить пакет; раненое плечо зажато чужим бушлатом. — Ведите, а не тащите.

— Ноги твои, трап наш, — тот, что у пояса, перехватывает его выше, когда палуба подаётся под корму. — Упадёшь — всем троим санитар добавит работы.

Второй шаг он делает уже вместе с ними, попадая в чужой счёт. Бондарь высовывается из люка по пояс и коротко бьёт ладонью по стенке: сюда вести.

— Сначала мичмана. Потом носилки. Проход не забивать.

По палубе уже собирают то, что успело сдвинуться: ремни, пустой перевязочный пакет, сбитую с крепления кружку. Ковтун поднимает один носилочный ремень, встряхивает, проходит по брезенту во всю длину, проверяя шов, и протягивает мне.

— Цел.

— Второй?

— У ящика. Тоже цел, — Ковтун не отдаёт ремень сразу, а сперва разворачивает его пряжкой ко мне. — Руки как?

— Держат, — я просовываю предплечье в петлю и разворачиваю пряжку наружу, чтобы металл не лёг на бинт. — Нагрузку приму локтем.

Ковтун не выпускает свой конец из кулака.

— А если раму качнёт?

— Подхватишь второй ремень и выровняешь, — я тяну петлю на себя. Он отвечает встречным рывком; боль проходит по ладони, хотя вес лежит на предплечье. Он остаётся на месте. — Вот так.

— Вот так у тебя лицо побелело, — Ковтун ослабляет натяжение, но ремень всё ещё не выпускает. — Бинт цел?

— Цел. Ремень тоже.

Ковтун наконец разжимает пальцы.

Я принимаю ремень на предплечье, отводя нажим от середины кисти. Бинт под ремнём остаётся на месте, боль отзывается глухо. У борта пустая шлюпка стукается привальным брусом о железо; у люка уже тянутся к носилочным ручкам.

Гринько идёт вдоль леера, проверяя лица, а не повреждения железа.

— Кто не слышит — к санитару. Кто не держит руками — сказать сейчас, — он останавливается перед каждым третьим и ждёт, пока человек поднимет на него глаза. — Через минуту возвращаем приём.

В ответ слышны только машина и вода у борта. Далеко на берегу проходит одиночная очередь, уже по другой цели; головы поворачиваются на звук, руки остаются на своих местах.

Гринько отпускает леер. Ковтун подаёт мне второй ремень, но у люка все ещё ждут голоса старшего.

— Приём продолжить.

Ремни я держу на предплечьях всю дорогу к молу, потому что в кулак их не взять. Гребцы кладут шлюпку к стенке, и я схожу на камень раньше, чем она перестаёт двигаться.

Их двое. Один лежит у самой кладки и не шевелится; второй сидит рядом и держит его за локоть. К лежачему я иду первым — осколок в боку, ладонь придавлена к ране собственным весом, дышит редко. Пакет ему уже наложили, и наложили правильно. Сидящий на меня не смотрит: он смотрит на своего.

— Там тоже зацепило? — я опускаюсь на корточки возле второго раненого. За спиной шлюпку подбрасывает у разбитой стенки мола, и мокрый борт с хрустом трётся о камень.

Раненый ругается сквозь зубы и зажимает бедро.

— Об камень ударился, — он пробует выпрямить ногу, но колено тут же уходит в сторону. — Ерунда.

— Не геройствуй, — я подвожу предплечье ему под колено и укладываю ногу ровнее. — Разберём после подъёма. Где оружие?

— Под стенкой две винтовки. У него ещё сумка.

Один из гребцов выпрыгивает из шлюпки и пригибается у камня.

— Вижу винтовки! Сумка какая?

— Брезентовая, через плечо. Не бросай, там перевязочное.

— Заберу, — он хватает сумку за лямку и вскидывает на плечо. — Шлюпку волной отводит!

Второй удерживает борт отпорным крюком. Нос лодки трётся о подмытый выступ; каждый подъём воды подбрасывает его на ладонь, каждый спад тянет вниз.

— Корму ближе! — он всем весом ложится на древко, и крюк выгибается дугой. — Одним левым подай!

— Весло о камень сломаю! — гребец разворачивает лопасть плашмя, чтобы не задеть кромку.

— Тогда крюком тянись за выступ!

— Здесь камень гладкий!

Петля носового конца мечется у самого камня. Я разворачиваюсь к шлюпке.

— Заводи носовой конец за тот зубец, правее, — ребро моей ладони прочерчивает над водой короткую линию от лодки к выступу. — Не крепи намертво, держи в руках.

— Короткий.

— Хватит на один оборот. Держать будешь с борта, чтобы при волне отдать.

Гребец перекидывает петлю. Она соскальзывает с первого раза. Второй бросок ложится за выступ, и шлюпка разворачивается вдоль кромки.

— Есть! Нос держу!

— Держи мягко, — я веду свободной рукой вдоль воображаемого троса, не смыкая пальцев. — Пойдёт вода вверх — потрави на локоть, иначе борт на камень положит.

— Понял. На локоть травить, — он сразу набирает в кулак запас конца и прижимает его к борту. — Выше вода — отдаю, ниже — выбираю.

Раненый у моих ног следит за этой работой и тяжело дышит.

— Старшина у вас толковый, — он выговаривает это между двумя вдохами, не отрывая взгляда от моих рук на ремне.

— Я не старшина, — я перехватываю ремень поудобнее, не поднимая головы от узла.

— А говоришь как старшина.

— Как тебя зовут?

— Лёва. Лев Григорьев. А его Сашка, Александр Недоля. Он крови много потерял, — он не выпускает локтя товарища и большим пальцем нащупывает запястье с внутренней стороны, где бьётся жила, и держит там палец, будто считает.

Человек с осколком открывает глаза на своё имя. Губы у него белеют.

— Лёва… — воздуха хватает только на два слова, и второе он выталкивает уже без голоса. — Сумку…

— Её взяли, Сашка, — Григорьев подтягивается на локтях ближе, к самому его уху. — Ты лежи. Сейчас на корабль пойдём.

— Там… список.

— Какой список? — палец Григорьева остаётся на жиле у запястья, а сам он наклоняется так, чтобы Недоля видел его губы, а не только слышал.

— У меня… в сумке.

— Твоя сумка с нами. Сам скажешь кому надо.

Недоля пробует втянуть колени и одновременно перехватить пакет поудобнее — то же движение, каким подтягивают сползший подсумок. Рука на боку смещается, кровь сразу идёт между пальцами.

— Руку верни! — я накрываю его предплечье своим и возвращаю кисть на место, не нажимая сверху. — Дави туда же.

— Больно.

— Знаю. Дави.

— Он уже не может, — Григорьев следит не за раной, а за тем, как расходятся пальцы товарища; палец на жиле у него при этом не сдвигается. — Третий раз расходятся. Считаю от той минуты, как вы подошли.

Он прав, и он поймал это раньше меня: я держал ремень и смотрел на пряжку.