— Поэтому днём будешь работать головой, — санитар сводит мои запястья обратно и укладывает руки бинтами вверх на колени.

— На трале головой плохо держать ключ, — я поднимаю обе забинтованные к верхней палубе, не принимая работу, в которой от меня ничего не зависит.

— Ключ будет держать Ковтун, — санитар крючком подзывает его к койке и оставляет мне одно право: распоряжаться чужим хватом.

Ковтун подходит и садится на корточки, готовый выслушать, что ему предстоит делать моими руками. И тут я вижу, чем кончится этот день. Всё, что я умею, — считать, разводить, назначать очередь — придётся отдавать голосом. Тем самым способом, которым со вчерашней ночи держится человек на нижней койке; тем самым, которым он с утра вёл мне счёт на четыре, пока я считал складки на его перевязи и полагал, что расплачиваюсь молчанием.

Дейнека уже не спит и ждёт, когда я до этого дойду.

— Тесно тут у нас, — он приподнимает шины на палец и опускает обратно, отмечая мне место рядом с собой. — Двигайся.

К ночи я снова стою у приёмного борта — свежая смена, то же место у леера. Городское зарево остаётся за кормой, низкое и багровое. Иногда на берегу вспыхивает очередь, затем темнота смыкается. Ковтун занимает место у ремней, санитар — у люка. Дейнека, как велел Гринько, пересчитывает у внутреннего люка пустые рамы и выкрикивает, куда их ставить. Перед первой ходкой к каменной кромке Гринько переводит его к верхней площадке трапа и вкладывает дужку фонаря в здоровую кисть.

— Здесь стоишь, — он ставит носок сапога поперёк прохода перед Дейнекой. — Фонарь держишь ниже леера. До кладки два шага делаешь только по команде. Обратно — с Ковтуном.

— Отсюда край кладки режет, — Дейнека выносит фонарь на вытянутой руке и щурится вдоль стекла, примеряя, докуда достанет свет. Перевязь натягивается поперёк груди; боль сдвигает ему брови, но руку он держит, пока не досчитает ступени. — Когда носилки пойдут, передний две нижние не увидит.

— Увидит две, и хватит, — Гринько не убирает сапога с проведённой им черты. — Поднимешь выше — с берега увидят все остальные. Ты свет держишь, а не за носильщиков думаешь.

— Есть, — Дейнека отступает пяткой до упора в комингс и проверяет плечом, держит ли перевязь локоть на качке. Только после этого Гринько освобождает проход.

Первая шлюпка ждёт у мола там, где её оставили на рассвете. Носилки подают снизу боком; передняя рукоять уже над планширем, задняя ещё бьётся о банку при каждом движении воды. Ковтун всовывает мне ремень в ладонь.

— Бери крепче, сейчас его качнёт, — он тянет ремень к моим пальцам.

— Не закроются, — я отворачиваю кисть и подставляю под ремень оба предплечья. Кожа под перчатками сразу отзывается горячей полосой. — Поднимай на счёт, я приму снизу.

— Уронишь — сам следом пойдёшь, — Ковтун переставляет свой кулак ближе к раме и ждёт, пока шлюпка поднимется на волне. — Раз. Два. Теперь.

Мы поднимаем раненого, затем второго. Вес ложится на предплечья, а пальцами я лишь удерживаю ремень от сползания. Приём выходит чище вчерашнего: рама идёт ровно, раненый втягивает воздух сквозь зубы, но головой о планширь не бьётся. Ковтун это видит.

— Так и держи, — он перекидывает мне свободный конец второго ремня. — Обратно понесёшь ты, я снизу приму.

Второй конец надо взять сейчас, на весу, не опуская первого. Хват на предплечье этого не умеет: чтобы принять новую тесьму, кисть должна раскрыться. Я раскрываю. Марля идёт по свежей корке, ремень ложится поперёк середины ладони всей нагрузкой, и на две секунды моя выучка стоит мне ровно того, что она сэкономила раненому. При крене тесьма ползёт вниз; Ковтун бьёт по ней ребром ладони и возвращает на середину рукава, не догадываясь, чтó он только что мне выдал за хорошую работу.

Только когда последний из этой партии уходит к машинному люку, я возвращаюсь наверх. У борта уже стоит следующая шлюпка. Ноги после сна слушаются, ладони под сухими перчатками болят лишь от сильного нажима. Потом уключина задевает планширь, кисти дёргаются на звук раньше меня, и жжение возвращается. Работа продолжается с того места, где её остановил свет.

В начале нового ночного выхода, когда я отступаю от борта и освобождаю место следующей паре рук, за кормой, у берега, снова шевелится луч. Под мокрым бушлатом холод проходит вдоль спины раньше, чем я успеваю связать это движение со стуком мины о борт в первую ночь. Тогда между стальной обшивкой и рогатым корпусом была только краска, а натянутый рабочий линь резал ладони; теперь между нами лежит чёрная вода, но плечи сами ждут того же удара.

— Прожектор, — сосед по лееру толкает меня плечом и шевелит одними губами, не поворачивая головы от воды. Его плечо остаётся прижатым к моему, будто вдвоём мы ниже над леером. — Второй проход делает. Скажи, что опять мимо.

Я оборачиваюсь туда, куда он смотрит, — и вижу, как полоса берегового прожектора, уже однажды прошедшая по воде и не нашедшая на прежнем месте ничего, кроме растворяющейся пены, теперь возвращается медленнее, тщательнее, короткими остановками ощупывая ту самую полосу воды, где кильватерный поток тральщика ещё держит форму нашего прежнего курса.

Свет движется рывками. Он проходит десяток метров, останавливается, возвращается на половину пройденного и снова идёт вперёд. За каждой остановкой на воде проступают отдельные гребни, белая пена и тёмные провалы между ними. Когда пятно замирает, глаза успевают привыкнуть, и темнота вокруг становится плотнее; когда трогается, мокрый леер на миг вспыхивает у нас под подбородками.

— Это по нам? — он заводит руку мне за спину, находит хлястик бушлата и тянет вниз, хотя пятно ещё далеко за кормой.

— Пока по следу.

— След к нам приведёт, — хлястика он не выпускает и приседает вместе с ним на полколена, утягивая меня за собой.

— Если расчёт на берегу поймёт, куда он тянется.

— А чего тут понимать? Вон мы.

— С берега мы сливаемся с молом, — я выпрямляюсь, отбирая хлястик у его кулака, и возвращаю глаза к белой полосе. — Они видят пену и слышали металл.

Он пригибается, хотя свет проходит далеко за кормой. Взамен полы он находит себе стойку леера и обхватывает её всей перчаткой у самого основания, где железо не звякнет.

— Фонарь на молу виднее пены, — он ведёт подбородком в сторону Дейнеки, не отпуская стойки. — Погасить бы, пока они на нём взгляд не поймали.

— Сейчас луч идёт мористее фонаря. Погасишь — передний носильщик не увидит ступень и сложит всех троих на камень.

— Зато прожектор не приведёт батарею, — он тянется взглядом к фонарю, словно может накрыть стекло отсюда. — Живые в темноте хоть лежать останутся.

— А раненый после такого падения останется там же, только ниже, — я веду взглядом за белой кромкой, пока она проходит мимо далёкого огня на молу. — Потом решит тот, кто крутит привод. До этого фонарь нужен нашим.

На мостике коротко бьют по перилам — два раза, как в колокол громкого боя, когда голосом нельзя.

— У борта головы ниже! — боцман перегибается через край крыла так, что голос идёт вниз, а не над водой. — Работу не бросать!

— Раненого вниз ведём! — Бондарь у люка не разгибается: плечом держит раму на комингсе, а свободную руку поднимает, отсекая любую новую команду.

— Ведите, — боцман отпускает санитару проход одним движением подбородка и тут же добирает голосом за борт. — Шлюпке от мола не отходить без команды!

— Там ещё трое на камне! — санитар не отпускает раму.

— Поэтому и не отходить, — боцман наваливается животом на перила, стараясь достать голосом и санитара, и людей внизу. — Сначала примем этих без света у себя над головой. Фонарь держать у кладки!

Голоса проходят над палубой и гаснут. Санитар проталкивает раму через люк; боцман уже отвернулся к воде. Люди снова двигаются, только каждый теперь старается не звякнуть железом. Пустые носилки передают из рук в руки, не бросая на палубу: принимающий находит пальцами дерево и тянет раму на себя — по этому натяжению подающий и понимает, что можно отпускать. У кормового среза ставить их некуда — там под брезентом лежит своё железо, и всякий, кто подходит с рамой к тому борту, разворачивается и несёт её обратно. Уключины в шлюпке придерживают ладонями. Даже раненые говорят тише. Слышно, как вода шуршит вдоль скулы, внутри фонаря потрескивает фитиль, а под моими перчатками пульсируют содранные полосы.