— Почему он остановками? — напарник не сводит глаз с ползущей полосы.

— Смотрят после каждого движения. Глаз должен привыкнуть к новому пятну.

— Ты и прожектора знаешь?

— Я знаю людей на боевых постах, — я развожу перед ним два забинтованных пальца на ширину пятна и веду их по воздуху рывками, показывая чужую работу. — Быстро поведёшь — пропустишь цель. Медленно — дашь цели уйти.

— А этот не торопится.

— Думает, что мы стоим.

Полоса проходит ещё дальше, и он понемногу разжимает пальцы на леере: каждый метр в сторону открытого моря отводит свет от фонаря и от людей у кладки. На её краю мелькает конец плавающего линя и исчезает раньше, чем он успевает повернуть голову.

— Там что-то было, — я показываю направление костяшкой, не поднимая руки над бортом. Он снова наваливается грудью на леер.

— Где? — он всматривается вдоль моей вытянутой руки.

— У левого края пятна. Тёмная черта.

— Мина?

— Рабочий линь. Он петлёй на минрепе, сам шар ниже по ходу.

— Ты с такого расстояния линь увидел? — он щурится, пытаясь пробить взглядом темноту.

— Увидел, как вода на нём сломалась.

Он долго всматривается.

— Ничего там нет, — он щурится до слёз и всё-таки качает головой.

— Луч вернётся — увидишь.

Луч приходит обратно. Белая полоса качается назад, проходит прежнее место медленнее и снова подхватывает на кромку тёмный обрывок.

— Вижу! — напарник хватает меня за рукав; на один удар сердца в голосе торжество. — Точно линь. Значит, сейчас на шар ляжет.

— Не кричи.

— Чего теперь кричать, берег всё равно его нашёл, — он говорит тише, но рукав не выпускает.

— Пока нашёл только нитку на воде.

Дейнека остаётся у трапа за чертой Гринько, но вытягивает шею к воде. Фонарь висит в здоровой руке, ременная перевязь поддерживает другую. На крене стекло уходит ближе к лееру; Тимофей возвращает его к комингсу и ведёт взглядом за лучом, не выпуская его из поля зрения. Мы оба смещаемся к нему на два шага.

— Что увидели?

— Твой линь, — сосед тычет пальцем за корму, забыв опустить руку. — Луч за него зацепился.

— Наш, — Дейнека прижимает фонарь к бедру и здоровым локтем отводит чужую руку за леер. Под полой бушлата вспыхивает серая перевязь. — Гуляев петлю кинул, я отдавал. Мне рукоять руку перебила, а ты всё одному приписал.

— Ковтун шест держал, — я возвращаю обоих взглядом к воде.

— Значит, общий, — Дейнека прижимает дужку фонаря двумя пальцами. — Куда он идёт?

— По кильватерной ряби обратно.

— К кораблю? — Дейнека вытягивает шею, будто это приближает ответ.

— К мине. Мы её отвели в сторону, рябь от шара расходится поперёк нашего следа.

— А дальше от мины рябь куда?

— Во все стороны. Если остановятся на ней, нас по воде уже не прочитают.

— Когда замрут на шаре, — Дейнека примеряет эти слова к воде и перехватывает фонарь ближе к основанию ручки.

Он поднимает фонарь чуть выше, заслоняя стекло полой бушлата. По мокрому лееру бежит оранжевая черта. Я останавливаю его запястье локтем; черта исчезает.

— Не поднимай, — я давлю локтем, пока его кисть не возвращается к бедру. — Боцман велел у кладки держать.

— Отсюда я мол не освещу, — Дейнека упирается каблуком в черту Гринько, а запястье пытается высвободить.

— Сейчас шлюпка стоит. Когда пойдёт, вернёшься к кромке. Один огонь над леером перечеркнёт всю нашу темноту.

— А если крикнут раньше? — Дейнека всё ещё упирается каблуком в черту Гринько.

— Услышишь.

— На одной руке быстро не спущусь, — он дёргает плечом, показывая перевязь, и морщится от собственного доказательства.

— Ковтун поможет.

— Ковтун у шлюпки.

— Поэтому сначала позовёшь его, потом пойдёшь, — я убираю локоть, когда фонарь касается полы. — По мокрой палубе с этой рукой быстрее не получится.

Дейнека набирает воздух для ответа, но луч дёргается, и все трое поворачивают головы одновременно. Мой локоть остаётся между фонарём и леером.

— Вернулся ещё раз, — Дейнека провожает пятно взглядом от кладки, не опуская фонарь.

— Они тоже увидели линь.

— Откуда знаешь?

— Первый раз прошли. Второй раз проверили. Теперь сузили ход до одного участка.

— Может, просто привод заедает, — он всё ещё цепляется за это как за последнюю надежду.

— Тогда остановки были бы через равный угол. Здесь человек возвращает рукоять туда, где что-то заметил.

Дейнека вытягивает шею и сбрасывает голос до шёпота — из всего тела у него сейчас работает только это:

— Сколько до мины?

Я выношу перед лицом перевязанную кисть, упираю локоть в мокрый леер, ставлю большой палец на линию луча и прикрываю глаз. Крен смещает полосу относительно пальца; приходится ждать середины размаха. Между рабочим линём и концом пятна укладываются две светлые ширины.

— Два его диаметра. На следующем проходе войдёт.

— Диаметра чего? — Дейнека щурится в темноту, ищет то же расстояние своим глазом и не находит: чтобы мерить так, нужна вторая рука под локоть.

— Светового пятна.

— А по воде?

— Метров двадцать, может, двадцать пять.

— Много, — говорит он, и это первое слово за ночь, сказанное им не по работе.

— Для привода — одно движение.

Дейнека молчит. Я опускаю руку и понимаю, что сделал: он спросил, далеко ли до мины, за которую отдал предплечье, а получил в ответ чужое умение мерить её большим пальцем. Ему в этом счёте места нет. Он поднимает фонарь на полвершка выше — не к морю, просто чтобы рука была занята делом.

С мола доносится голос:

— На корабле! Готовы принять ещё двоих?

Боцман отзывается сверху:

— Готовы! Шлюпку подать к кромке, свет держать низко!

— Есть!

Дейнека шагает на голос, но останавливается. Носок уже пересёк черту Гринько, пятка осталась с нашей стороны; фонарь висит над границей, и света не хватает людям у камня.

— Иди, — я двумя пальцами подтягиваю выбившийся конец перевязи и натяжением ремня разворачиваю Тимофея к кладке. — Здесь я досмотрю.

— Если луч к нам повернёт?

— Услышишь команду раньше, чем успеешь спросить, — я отпускаю перевязь.

— А если на мине встанет?

— Тогда тоже увидишь. Она вспыхнет в свете целиком.

— Зови, когда увидишь, — он не отпускает дужку фонаря, будто это тоже часть его дела.

— Зачем?

— Я за неё рукой заплатил, — он приподнимает край серой перевязи и укладывает обратно на грудь. — Имею право посмотреть, куда ушла.

— Иди держи фонарь, Тимофей, — я подставляю ухо в сторону кладки, где просят света. — За тех двоих тоже уже заплачено, только не нами.

— Позовёшь? — он не двигается.

— Позову.

Он уходит к кладке и опускает фонарь за леер. Оранжевое пятно ложится на две мокрые ступени; снизу тянутся руки за рамой носилок. Белая полоса за кормой проходит ещё несколько метров по линю.

— Упрямый, — напарник провожает его до трапа, пока серое пятно перевязи не уходит за комингс.

— Поэтому рукоять и удержал.

— А ты?

— Что я?

— Ты тоже упрямый, — он подбирается вплотную и снова заводит руку мне за спину, но хлястика на этот раз не тянет, а просто держится за него, как за поручень.

— Я сейчас считаю, — я не убираю палец от края пятна.

— Это у тебя так называется?

— Тихо.

Луч останавливается на рабочем лине. Белое пятно дрожит от работы привода, край его то накрывает линь, то выпускает. Потом расчёт на берегу даёт короткую поправку вправо.

— Пошёл.

— Держу, — я не отрываю большого пальца от кромки пятна.

— Быстрее прежнего.

— Они поняли направление.

— Один диаметр остался, — я сдвигаю палец следом за краем света.

— Меньше.

— Дейнека! — он забывает о тишине и машет рукой над леером.

Я подбиваю его локоть предплечьем. Рука падает за бортовую линию, ладонь шлёпает по мокрому сукну.

— Ты ему мину показываешь или берегу себя? Ниже держи.

— Он же просил позвать, — тот сердито прячет руку под грудь, но голос уже придавливает к палубе.