— Тогда ты прижмёшь повязку, пока мы заводим ремни.

— Чем? Я отсюда не дотянусь, — Григорьев вытягивает здоровую руку через камень до отказа, до хруста в плече, и пальцы останавливаются, не дойдя до пакета.

— Подвинься к его плечу. Ногу не волоки, приподнимай таз.

Григорьев подбирает таз, переставляет локоть — и правое колено уходит вбок раньше, чем он успевает его нагрузить. Он загоняет стон в зубы и тянется второй раз. Пальцы приходят ровно туда же, где стояли.

— Не идёт.

— Краснофлотец, сюда! — я стучу каблуком по камню, чтобы он услышал сквозь воду. — Оружие положи выше отметки прибоя и спускайся. Коленом вон на тот сухой выступ.

— Тут всё мокрое.

— Тогда выбирай менее блестящий. Он шершавее.

Он спускается боком, одной рукой держась за кладку. Я подвожу его руку к свёрнутому пакету у раны.

— Прижми сверху вниз. Пальцами в рану не лезь.

— Так?

Недоля вскрикивает.

— Слабее! — Григорьев срывается вперёд, и то, чего ему не хватало, он проходит одним рывком; за этот рывок платит колено, и он оседает лбом на камень уже вплотную к товарищу.

— Не слабее, — я перекладываю его пальцы шире, всей плоскостью на пакет. — Равномернее. Сейчас у тебя давление краем ладони. Положи всю ладонь.

— Он же орёт, — он ослабляет пальцы, стараясь снять боль вместе с нажимом. — Так ещё сильнее будет.

— Пока орёт, дышит. Александр, слышишь меня?

— Слышу.

— Мы заведём два ремня: под лопатки и под таз, — я протаскиваю брезент под его спину коротким качающим движением, по ладони за раз. — На бок повернём один раз. Ты руку на повязке держишь до моей команды.

— Уроните…

— Не уроним. Григорьев, говори с ним.

— Сашка, помнишь, как ты котелок в первый день утопил? — Лев подставляет ему под затылок собственную рукавицу, чтобы голова не лежала на камне. — Воды по колено, а ты его два часа багром искал.

— Не два…

— Два. Я по часам засекал, от смены до смены, — Григорьев выкладывает счёт с той же уверенностью, с какой минуту назад считал расходящиеся пальцы, и голос у него садится до шёпота.

— Врёшь.

— Вот на корабле поспорим. Ты мне котелок должен всё равно.

— Твой был…

— Тем более. За мой котелок отвечать будешь лично, — Лёва царапает ногтем по камню короткую чёрточку у самого плеча товарища, чтобы тот её видел: долг записан, пока я подтягиваю пряжку у бедра.

Недоля пробует улыбнуться. Выходит движение одним углом рта.

— Ремень под лопатки готов, — я подбиваю пряжку ближе к боку, чтобы металл не пришёлся на кость. — Теперь нижний. Давление держи. Не смотри на кровь, смотри на свою кисть.

— Смотрю.

— Шлюпка идёт вниз! — кричат от воды.

— Травлю конец! — гребец пропускает пеньку через кулак на пол-локтя и зажимает. — Пол-локтя… хватит!

Борт опускается, чиркает о камень и снова поднимается. Тот, что с крюком, принимает удар древком, упёршись концом в банку.

— Долго не удержу! — древко гуляет в кулаках, и он сбивает эту гульбу, перехватываясь ближе к комлю. — Волна корму заносит!

— Один рейс носилок удержишь, — я не поднимаю головы от ремня. — Потом переставишь конец выше.

— А если лопнет? — он переступает на камне, перехватывая крюк ближе к концу.

— Конец целый. Следи, чтобы петля не перетёрлась о грань.

— Уже ворсится.

— Подложи рукавицу.

— Она на руке.

— Сними зубами, просунь под трос, — я не отрываю рук от ремня под спиной Недоли.

Он стягивает рукавицу, прикусив кончик пальца, и проталкивает толстую шерсть между пенькой и камнем.

— Легла!

— Теперь не ёрзай ею. Готовы поворачивать Александра.

Григорьев поднимает голову.

— Я помогу, — Григорьев упирается в камень, пробуя приподняться.

— Ты говоришь с ним. Это твоя помощь.

— Сашка, сейчас повернут. Руку держи, слышишь?

— Слышу… Котелок твой был.

— Конечно мой, — я подвожу плечо под нижний ремень, и оба по этому движению разбирают свои концы, не дожидаясь слова. — Раз, два!

Мы поворачиваем Недолю на бок ровно настолько, чтобы пропустить нижний ремень. Он кричит уже без слов, пятки стучат по камню. Он удерживает повязку, я протаскиваю брезент под тазом и сразу возвращаю раненого на спину.

— Всё, всё, легли, — Григорьев подхватывает его затылок и не даёт голове упасть на камень. — Самое поганое сделали.

— Затяни пряжку, — я подаю ему свободный конец ремня прямо в кулак.

— На какую дырку? — он ощупывает рамку вслепую, ища зубец, которого там нет.

— Здесь нет дырок, тяни свободный конец через рамку. Два пальца между ремнём и телом должны войти.

— Входят.

— Верхний затяни так же. Ремень под мышки не загоняй.

— Готово, — он отпускает конец и отводит руку подальше от рамки.

Я проверяю оба ремня тыльной стороной забинтованной ладони. Недоля лежит закреплённый; повязку на боку продолжает держать сам, но теперь носилки могут принять его вес целиком.

— Сначала его в шлюпку, — я расставляю людей по местам движением подбородка: этого к голове, этого к тазу. — Один у головы, один у таза. Я держу ноги предплечьями.

— А Лёва?

— Вернёмся за ним сразу. Шлюпка от камня не отходит.

— Я здесь, — Григорьев волочит себя боком, здоровой ногой отталкиваясь от камня, пока не выходит товарищу прямо в поле зрения, чтобы тому не пришлось искать его головой. — Сашка, слышишь? Я следующим.

— Сумка…

— Сумка уже в шлюпке. Винтовки тоже, — Григорьев проходит глазами по лодке всё, что было при них двоих, шевеля губами, и отвечает лишь тогда, когда сходится. — Ничего твоего здесь не оставим. И список отдашь сам.

Ремень скользит по мокрым рукавам, и я дважды перебрасываю его через локоть, ища сгиб, где брезент не поедет, пока он подтягивает пряжку ровно. Ладони держу раскрытыми и не даю им принять вес. Ремень тянет вправо — корпус подаётся ему навстречу сам; камень под сапогом просаживается на обмытой кромке — колени сгибаются прежде, чем я успеваю подумать. Так во мне отзываются двадцать лет другой службы.

— Взяли аккуратно, на счёт, — я развожу подошедших по четырём концам ремней и последним завожу свой конец выше локтей. — Раз, два — взяли.

Мы поднимаем раненого на носилки из ремней и несём к шлюпке. Под правым сапогом крошится ледяная корка, носок соскальзывает к воде; я заваливаю плечо к стенке, и остальные вслед за мной выравнивают ремни. Теперь подошва каждого ждёт, пока идущий впереди не перенесёт вес, и лишь тогда идёт на камень.

На середине пути второй раненый всё-таки пробует подняться сам. Нога подворачивается на обледенелом выступе, и он с коротким вскриком валится обратно, зацепив локтем острый край камня.

— Стой. Опускаем, — я приседаю вместе со своим концом ремня. Остальные повторяют движение, и Недоля ложится на камень без перекоса; голова остаётся выше таза, нажим на пакете не сходит с места. — Не отпускать повязку. Я сейчас.

— Куда полез? — на него рявкают не со злости, а от испуга, который всегда прячется за резким тоном.

— Достало лежать, — он огрызается сквозь зубы, но подниматься больше не пытается.

Пока мы стоим из-за него, Недоля лежит на голом камне, и холод идёт в спину раненому быстрее, чем в нас, стоящих. Григорьев считает это раньше меня: он смотрит не на свой локоть, а на то, сколько времени товарищ уже не двигается, и лицо у него делается пустым.

Я отвожу рукав от локтя тыльной стороной забинтованной кисти. Рассечение неглубокое, кровь течёт по коже, а не толчками; локоть сгибается. Зато правое колено снова проваливается, едва Григорьев переносит на него вес.

— Вторые ремни сюда, — свободная связка лежит у стенки, и я подцепляю её носком сапога и подтаскиваю ближе, не отпуская концов, на которых лежит Недоля. — Берём его тоже. До шлюпки он на этой ноге не дойдёт, а второго падения ждать не будем.

— Да я сам, — он опять подбирает под себя здоровую ногу, и остаток фразы я снимаю у него предплечьем поперёк груди, укладывая плечо обратно к камню: